]]>
Е.Газарова — клинический психолог, аналитик, телесный психотерапевт, танатотерапевт-супервизор.
Танатотерапия (автор — психолог, телесный психотерапевт, В.Баскаков) вызывает многочисленные споры и в среде профессионалов, и у обывателей. Профессионалы, например, не могут в ней обнаружить концепцию личности. На основании этого приходят к выводу, что Танатотерапия не метод, хоть слово «метод» (гр.methodos) переводится как «способ познания, исследования явлений», «путь», «направление движения». А раз так, то, всякий способ, позволяющий исследовать, познавать, вести, есть метод: важны особенности (как) и направление (куда). И я приглашаю читателя пойти в том направлении, в котором ведет Танатотерапия (Тт).
За 12 лет интенсивного применения танатотерапии в своей рабочей практике (более 800 человек клиентов и пациентов, группы обучения во многих городах), я привыкла к тому, что Танатотерапия полифункциональна. Это и особая система помощи умирающим, и метод телесной психотерапии, и практика развития, и блестящий исследовательский метод. В то же время Танатотерапия, как и любые другие методы, безусловно, не панацея, о чем постоянно говорит В.Баскаков, называя ее «костюмом, который не всем подходит». Но существует целый ряд условий и ситуаций в рабочем процессе психотерапевта (не говоря уж о специалистах, работающих с умирающими), с которыми Танатотерапия справляется лучше других методов.
Прежде чем перейти к описанию феноменов Танатотерапии, кратко обосную полифункциональность Тт. 1. Как «особая система помощи умирающим» Танатотерапия: а) расслабляет психические и телесные напряжения, вызванные реальным страхом смерти: спазмированное дыхание, мышечные «путы», стремящиеся удержать душу в теле, растерянность и ужас перед неизвестностью «иного»; б) создает анестезирующий эффект; в) позволяет сознанию человека существовать как бы «без тела» при еще живущем теле (см."феномены«); г) успокаивает сильные чувства (в том числе, гнев). Умирающий человек испытывает покой там и тогда, где и когда его, казалось бы, не может быть. В то же время, на фоне ощущаемой им «сепарации» души и тела (см. «феномены») приближающаяся смерть тела не воспринимается «смертью навсегда». Вероятность мирного принятия смерти как неизбежности многократно повышается и облегчает уход в иной мир. 2. Как практика развития, имеющая прицельное телесное назначение (то есть, здесь работа ведется с телом и через тело), Тт: а) обращает внимание практикующего сразу на все его «составные части»: тело, дух, душу и социальную личность (см. ниже); б) качественно, с минимальными погрешностями, обеспечивает дифференцирование и различение внутренних событий и состояний («что это», «из какой области», «почему», «для чего»); в) создает отличные предпосылки для развития гибкости мышления и повышает пластичность тела; д) снижает гипер-контроль, тормозящий развитие гибкости мышления и стимулирующий ригидность тела. Единственным недостатком можно было бы считать то, что в одиночку внутренние переживания такой мощности, как на сессии, «не вызвать». Для практики нужны от одного до трех-четырех танатотерапевтов, создающих условия телу клиента. Однако, тренированные в этой практике люди, тело которых помнит режим Танатотерапии, умеют и в одиночку «попадать» (пусть несколько слабее) в особое танатотерапевтическое состояние (ТСС — см. феномены). 3. Как исследовательский метод Танатотерапия демонстрирует огромные возможности: психическое пространство раскрывает перед нами такие содержания, которые, казалось бы, могут появляться лишь у практикующих «крутые» тибетские или гималайские техники (1). Такие возможности, которые мы и не ожидали встретить у рядового социализированного человека, и которые далеко не всегда легко встраиваются в «логику жизни». Парадоксальность и разнообразие телесных знаков здесь также велика, предсказуемость и повторяемость их весьма мала. Из общих закономерностей выявлено: чем больше практика в танатотерапии, тем быстрее и глубже психическое и телесное расслабление, а чем быстрее и глубже расслабление, тем умиротвореннее состояние и выше вариативность и гибкость жизненных стратегий и тактик. Из закономерностей исследованных «психических миров» и состояний следует: чем ниже способность к расслаблению, тем вероятнее появление в содержаниях состояний, образов, метафор и символов «низшего» мира (от картин катастроф, страха и ужаса до образов членистоногих, жаб, змей, Лилит и пр.) — велик страх смерти. Чем выше расслабление, соответственно, тем больше состояний, образов, метафор и символов «верхнего» мира (покой, свет, поля, луга, моря, лебеди, голуби, картины посвящения, покровительствующие архетипы Матери и Отца и пр.) — страх смерти все менее актуален. Так что, с приобретенным опытом слой за слоем происходит постижение вглубь не только индивидуального и разных уровней Коллективного бессознательного, но и духовного пространства. 4. Как метод телесной психотерапии Танатотерапия заявляет о себе, прежде всего, своей концепцией, обращая внимание на нарушение законов природы и вечных, непреходящих ценностей и смыслов. Кратко: в процессе цивилизации человек утратил связь с процессами смерти и умирания. Увлекшись материальным, он развил в себе гипер-контроль, ограждающий от встречи с сильными чувствами по поводу своей конечности в этом мире, и потому потерял связь с землей. Это обернулось для него слабыми опорами, нарушением контакта с реальностью и снижением духовности. Поэтому в практической части Танатотерапии создаются условия восстановления утраченных связей с разными процессами умирания и смерти — метафорическими, символическими и реально-физическими (в терминальной стадии). Как это возможно? — через моделирование нескольких параметров, характерных для только что умершего тела, в совершенно живом теле (тотальное расслабление, утяжеление, обездвижение, похолодание). Тогда живой, но живой «не так, как обычно», человек встречается с «режимом смерти» (о нем — ниже). Что это дает? — временное «освобождение» тела от связи с чувствительной душой, для того, чтобы сознание получило возможность встретиться с разными психическими и телесными процессами человека и протестировать их содержания (назвать). В этой части Танатотерапия напоминает многие йогические и тибетские практики смерти и умирания, построенные на телесно-каузальных трансах (трансах, причина которых находится в изменении состояния тела, а не ума). Что происходит в результате такого тестирования содержаний? Обычно, — обнаружение: насколько несущественными, неверными, ограничивающими свободу бытия, были оценки человека — «что жизненно, а что смертельно для меня». Эти оценки, трудности и ошибки обусловлены неестественным страхом смерти: смертельным объявляется не подлинно-смертельное, а несущественное и суетное. Такой страх способен быстро распространяться и «заражать» собой личность человека. Причем, что интересно: тестирует и называет сознание, но дает оценку «нечто» другое в человеке. Не нечто в социальной личности — части человека (наше сознание в огромной своей части принадлежит именно социальной личности), а нечто в ЧЕЛОВЕКЕ, и по шкале вечных ценностей. Социальной личности неподвластны такие высоты — она занята выживанием, социальной выгодой и карьерой. Не таков человек — это сочетание трудно сочетаемого тела-духа-души-социальной личности. Это — «состав человека» сегодня, в отличие от предыдущих веков, когда ЧЕЛОВЕК представлял собой "тело-дух-душу«(2, 3, 4 и др), а социальность его была лишь условием существования и проявления триединства в сообществе себе подобных (5). Так вот: если подавляющее большинство известных нам видов психотерапии (и их концепции) занимается «социальной личностью» и описывает ее, то Тт занимается ЧЕЛОВЕКОМ и фундаментальными процессами ЧЕЛОВЕКА. Их — четыре: любовь, жизнь, смерть, рождение. Исключишь один — не получатся другие; гипертрофируешь один — другие мутируют и разрастутся до уродства; сделаешь вид, что смерти нет — жизнью начнут распоряжаться монстры. Поэтому Танатотерапия честно занимается восстановлением справедливости по отношению к одному из них — смерти, исправляя, тем самым, искаженную картину бытия человека. Оставаясь на вековых этико-философских позициях высокой терапевтической традиции (6, 7, 8 и др), она оправдывает термин «терапия» — «уход, забота, лечение» и помогает восстанавливать баланс фундаментальных процессов человека.
Танатотерапия представляет собой большую сложность для тех специалистов, которые не могут не вмешиваться активно в процесс изменений своего пациента/клиента. Телесный терапевт, идущий во время сессии за переживаниями, словами, телесными знаками и движениями своего пациента, имеет высокую вероятность получить субъективную обратную связь на вопросы «что это для Вас», «как Вы это ощущаете», «с чем у Вас ассоциируется это движение» и пр.). Обратная связь дает возможность терапевту активно перенаправить процесс в желаемую для развития пациента сторону или структуру. У танатотерапевта эта вероятность очень мала. В танатотерапии мы лишь моделируем особое состояние тела, но не стимулируем директивно его наступление и не манипулируем им. Танатотерапия — это очень терпеливое, «гомеопатичное», занятие (9). Во-первых, здесь безукоснительно выдерживается закон контакта («дать другому человеку можно не больше, чем он может взять, и наоборот» — там же, стр. 30), в связи с чем, мы, часто «надавив на горло собственной песне», с уважением относимся к сегодняшним возможностям пациента/клиента. И не стимулируем быстрейшее прохождение барьера страха (см. ниже — вербальная часть). Во-вторых, нам с опытом становится очевидно: бессмысленно рассчитывать на то, что, применив «такой-то прием на ноге или руке», или воздействовав на ту или иную биологически активную точку тела в китайской акупунктуре, мы получим конкретный результат или конкретное состояние. К примеру, телесные психотерапевты знают, что по классике работа с диафрагмальным блоком должна приводить к отреагированию гнева и процессу раскрытия-проживания его причин и следствий. В Танатотерапии этот результат не обязателен: если в итоге работы с ногой, или рукой, или головой расслабляется диафрагмальный блок, то актуализироваться могут содержания, не соотносимые с гневом. Да и сам гнев может не появиться. Конечно, похожие маркеры у разных людей мы наблюдаем и здесь, но они другие. Это: отсутствие отреагирования, запуск биологического дыхания (при таком тотальном расслаблении привычное физиологическое дыхание минимизируется, уступая место дыханию клеточному), похолодевшее, тяжелое, очень расслабленное тело, отсутствие крупных и средних по амплитуде мышечных движений (9). Такие маркеры сообщают нам, что пациент/клиент «попадает» или уже «попал» в ту самую, оздоровительную зону, в которой он получит массу впечатлений и большой материал для работы над собой, приводящий в итоге к позитивным изменениям. Но на фоне стандартно-неизменных маркеров разнообразие телесных и психологических знаков в результате расслабления одной и той же области тела от сессии к сессии очень велико. И оно настолько усложняется, что я, как танатотерапевт, привыкший к непредсказуемости происходящего, теперь с легкостью считаю: «не могу заранее знать, что будет. Понимаю, что семантикой распорядится не ум, а тело — самая странная и самая таинственная часть состава человека.
Моя задача — узнать: какое психологическое содержание сегодня актуализировало расслабление того самого диафрагмального блока; почему этому расслаблению сопутствует еще десяток других телесных знаков в областях тела, далеких от диафрагмы; что бы это значило?» Практически обходя стороной активную вербальную часть работы и оперируя одними и теми же четырьмя приемами работы с телом (9), танатотерапевт создает максимально безопасные условия встречи сознания пациента/клиента с самыми небезопасными содержаниями, которые начинают проявляться уже в вербальной части. Нужно здесь сказать, что авторская короткая
Так можно ли считать Танатотерапию видом телесной психотерапии, или это — телесная практика, в процессе которой появляется некое озарение, освещающее некий неизвестный материал? в мгновение ока делающее понятным в нашем психологическом пространстве то, что мы не могли понять годами? магически, без труда позволяющее сделать верный выбор и принять решение? Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо более детально разобраться в феноменологии Танатотерапии; потому что кое-что здесь можно объяснить рационально, но с самими феноменами т-т приходится считаться как с данностью терапевтической. Объяснения им приходят отчасти, из фактологии военной медицины (см. ниже), отчасти из психологии. Но прежде хочу напомнить, что «психотерапия» — это система оказания помощи и поддержки высшей инстанции личности — душе личности, а при необходимости — и ее лечение. Душе, природной и старейшей части «состава человека», которая «в отличие от психики и сознания, всечеловечна, внеисторична, если угодно, архетипична. В ее эмоциональной памяти хранятся общечеловеческие, внеисторические ценности и смыслы. Другими словами, душа причастна к абсолютному, к истине» (10). Она духовна, но, в отличие от духа, чувствительна (5). Так вот, не работая с душой человека впрямую, и не влияя на ее изменения назидательно-авторитарно, Танатотерапия опосредованно через тело, но намеренно (см. «феномены»), способствует «осветлению», а значит, и росту души. А она, в свою очередь, «осветляет» социальную часть человека. Однако сообщество ведь не посмело отказать Аналитической психотерапии Юнга в звании «психотерапия» по той причине, что автор обратился к крайне не научным инстанциям и понятиям Духа и Души.
На Танатотерапию приходят клиенты/пациенты с разными запросами — от «высоких напряжений в теле» до экзистенциального переживания смерти. Как правило, запрос исходит из «внутреннего ребенка» и часто выражается растерянностью, обескураженностью, страхом, а то, и ужасом. В короткой вербальной части запрос чаще всего развивается в «поток сознания» в связи с тем, что автор метода не анализирует и не структурирует предоставляемый материал, но поддерживает клиента «вербальными поддержками» и помогает ему в его собственном движении по своему материалу. Вербальные «поддержки» соответствуют состоянию клиента и содержанию материала, но не имеют ничего общего с классическим вербальным стилем психоаналитика или роджеровской системой «вербального отзеркаливания». Само по себе такое помогающее действие танатотерапевта, конечно, предполагает активизацию его родительской части, но лишь в ее поддерживающей функции. Именно потому, что уже в этой части работы создаются доброжелательные условия для «внутреннего ребенка» (помогая и поддерживая, не направлять мысль и чувства родительскими видением и посланиями — «делай так», «не делай так», «это правильно», «это неверно», «ты молодец», «ты плохой», «ты хороший» и пр.), активизируется и взрослая часть личности клиента. Движение по материалу происходит естественно, подобно тому, как ненавязчивый попутный ветер способствует самостоятельному скольжению парусника по волнам. В какой-то момент (примерно, на
Мы замечаем признаки сопротивления, выражающиеся, как правило, в некоем «остолбенении» (ступор страха), реже — в агрессии. Иногда сопротивление выглядит как предчувствие, предвидение, интуиция: «кажется, я знаю ответ». Это попытка обмануть себя, сбежать, уйти в иллюзию, в другое направление (тогда «встречи со смертью» не произойдет). Но иной раз сопротивления нет, и верная интуиция действительно осторожно двигает сознание клиента в направлении встречи со «смертельным» материалом. Как бы там ни было (есть сопротивление или его нет), в подавляющем большинстве случаев мы отмечаем отсутствие классического переноса на танатотерапевта как на обычную родительскую фигуру. Верный принципам подхода — не проламывая образовавшуюся брешь, ненасильственно, без катарсиса или отреагирования помочь клиенту «встретиться со смертью», — танатотерапевт может представляться архетипическим родителем.
Как правило, в этом месте сессии он предлагает перейти к работе с телом. Именно тело осуществит большую и труднейшую часть встречи с опасным материалом. Стоит сказать здесь о том, что скрытая от локуса контроля сознания клиента и, безусловно, большая часть запроса обычно исходит из социальной части личности (страхи различных потерь, перемен, изменений, расставаний, остановки, в том числе — остановки социального perpetum mobile и др.). Эта неприродная и молодая часть состава человека так пользуется анализом, синтезом, оценкой ситуации, выбором и принятием решения о деятельности, чтобы реализовать выживание, выгоду, удерживание позиции в обществе или продвижение по социальной лестнице (5).
Поэтому для описания и обобщения общих рискованных и опасных социальных ситуаций эта часть создает символ — «смерть», заимствуя ее признаки из знаний другой, природной и старейшей части состава человека, Тела. Заимствует признаки, но не знание. И, приписав признакам статус символа и умозрительные искаженные значения, путается, заводя себя в «болезнь», распространяющуюся и на другие части человека. Поэтому адекватное лекарство может придти только из природных и старейших частей состава: духа, души и тела, объединенных одним естественным намерением «быть» (против «выживать», «жизнь — борьба» и пр.). Тогда тело предоставит исследующему сознанию модель смерти (для сравнения с искаженными значениями), а дух и душа — образцы «внеисторичных, общечеловеческих, архетипичных» ценностей и смыслов (6). Причем, «вход» в эту работу будет осуществляться «через тело», в котором умозрительные значения смерти отчетливо проявляются и видны как нарушения баланса между напряжением и расслаблением (9)
Но! казалось бы, такое невозможно — чтоб живое тело знало, что такое смерть (или, как я это называю, «режим смерти»). Однако не так давно прошла информация, которая подтверждает, что «режим смерти» — реальность, отработан природой и предусмотрен для крайне опасных для живого тела ситуаций (значит, для жизни человека)*. Так уж случилось, что в Танатотерапии мы моделируем именно этот режим в ослабленном, по отношению к оригиналу, виде.
И те биологические реакции, которые в оригинальном вариантесноска, активизируются для сохранения жизни, здесь создают психофизическое явление, которое при осмыслении и анализе проработанного материала и ощущается как озарение. Вернемся к тому моменту сессии, где танатотерапевт предлагает перейти к работе с телом.
Для этого клиенту нужно лечь на спину (работа происходит на полу с мягким покрытием) и в какой-то момент закрыть глаза. Будучи в вербальной части слегка подготовленным к самой вероятности встречи с неизвестным («я далеко не все понимаю, не знаю, что это и откуда»), клиент, ложась на спину, как правило, не спокоен. Об этом свидетельствуют его дыхание (либо "да-нет"-, либо "нет«-реакции, «спазмированное», избыточно контролированное), усиливающаяся мышечная напряженность/ступорозность/вялость, активизированный гипер-контроль (тремор верхних век, сжимание нижней челюсти и кулаков, и пр.).
Танатотерапевт садится рядом и некоторое время выжидает. Он дает возможность клиенту привыкнуть к мизансцене (наличие рядом со своим телом, лежащим в «детски-беспомощной» позиции на спине, да еще с закрытыми глазами, тела терапевта) и частично справиться с волнением самостоятельно. Задача танатотерапевта во время работы с телом: максимально способствовать расслаблению телесных сверх-напряжений или собиранию сверх-расслаблений, производимых страхом смерти (прямым или метафорическим). Конечно, скрытая работа с телом началась еще в вербальной части, но теперь танатотерапевт начинает, очень аккуратно и не спеша, брать руку, касаться конечностей и корпуса тела клиента, и чрезвычайно медленно совершать повороты и вытягивания рук, ног, головы. Если касания могут производиться по всему телу, за исключением табуированных зон (грудные железы и пах), то повороты и вытягивания впрямую затрагивают 7 суставно-мышечных областей: голеностоп, колено, таз, луче-запястье, локоть, плечо и шейный отдел позвоночника. Здесь — область вполне объяснимых явлений с точки зрения анатомии и физиологии. Касания, повороты и вытягивания основательно расслабляют мышечные напряжения или собирают патологические расслабления, а интерференция от одной области распространяется по телу в соответствии с прямыми и перекрестными анатомическими связями этого участка.
Пример: расслабление мышц у основания черепа автоматически сообщает расслабление мышцам поясничного и пояснично-крестцового отделов позвоночника, лучезапястья и голеностопа (см. анатомию). Это приводит к нормализации кровотока в сосудах по всем связям и перераспределяет энергию, что, конечно же, влияет и на функционирование внутренних органов. И это понять просто. Непросто понять, почему на сеансах массажа или мануальной терапии (телесная практика), не возникает таких феноменов и такого глубокого осознавания сущностных связей в проблематике, как на сессии Танатотерапии, если она — не телесная психотерапия?
Итак, феномены.
1. Фантомы. Как только фундаментально ослабляется напряжение, и тело становится объективно и субъективно очень тяжелым, недвижимым и «охлаждается» за счет оттока крови от периферии, у клиента то там, то здесь по телу возникает ощущение рук танатотерапевта или его самого, сидящего рядом. В то время как последний либо касается иных областей тела, либо вообще его не касается (фантомы присутствия могут отмечаться вплоть до окончания сессии, когда танатотерапевт уже пересел подальше). Могут возникать фантомы собственных «дополнительных» рук, ног, головы, чувство измененной формы частей тела, что обычно удивляет, но не пугает клиента. Трудно сказать, чем вызваны фантомы, но из реалистических объяснений приходит на ум следующее: тело, в некоторых из наиболее
освободившихся от напряжений зон, начинает «дышать». Клиент же воспринимает это особое «дыхание» тела как руки или присутствие тела танатотерапевта. Завершение этого, условно говоря, первого этапа сессии знаменуется ослаблением гипер-контролясноска, успокоением чувств и входом в танатотерапевтическое состояние сознания (ТСС) . Этот этап более других можно отследить по времени
2. ТСС и «сепарация». Вход в танатотерапевтическое состояние сознания (ТСС) отмечен прекращением привычного чувствования тела, как бы его исчезновением. Это явление непосредственно связано и синхронизировано с серьезным утяжелением тела в результате «тотального расслабления»: если попросить клиента пошевелить рукой, ногой или головой (чего мы не делаем, конечно, на клиентской сессии, но исследуем в группах обучения), он не сумеет этого сделать. Чем примечательно ТСС? Во-первых, это телесно-каузальное состояние сознания (см.выше). Во-вторых, невзирая на эффект «исчезновения тела», клиент постоянно ощущает поддержку танатотерапевта и связь с ним. В-третьих, само сознание как бы раздваивается: одной своей частью оно остается в обычной реальности (через связь с танатотерапевтом), а другой отправляется в путешествие в «иной мир» за скрытым материалом. Здесь возникает чувство объема
пространства и объемности происходящего из-за положения «и здесь, и там; и вверху, и внизу». В-четвертых, практически все, кто испытали ТСС, описывают некий момент при его углублении как сепарацию души и тела в момент смерти. Я не склонна мистифицировать феномен, и, тем не менее, то, что здесь происходит, клиенты ощущают как «сепарацию» души и тела. Феномен сопровождается отсутствием привычных эмоций и чувств, покоем, ощущением «подъема души», видением своего тела как бы сверху или сбоку, ощущением света (11). У некоторых возникает видение и ощущение яркого «туннеля», подобно тому, как это принято представлять в религиозной традиции, а также описано у Моуди (12, 13): объясненное ныне психофизиологическое явление, характерное для «угасающего» в момент смерти мозга, здесь наблюдается совершенно живым человеком. «Сепарация» на этом этапе выполняет и защитную рольсноска: приближение к «зоне Танатоса»сноска, где через некоторое время произойдет «освещение» скрытого доселе материала под измененным, по отношению к обычному, углом внутреннего зрения, лучше осуществить «бесчувственным» и расслабленным (здесь, условно, завершение
Отчеты клиентов и студентов не всегда отличаются структурированностью и пониманием, но ясностью образного и событийного материала — практически всегда. И хоть в процессе сессии нередко встречаются фрагменты «выпавшего» из осознавания времени и содержания, мы обычно не испытываем трудностей в систематизации материала. Он дает нам возможность проследить движение сознания от «социально/экзистенциально-заинтересованных» тематических зон к «внесоциальному», «вечному» тематизму. Синхронизировано:
ОСВОБОЖДЕНИЕ БИОЛОГИЧЕСКИХ СИЛ ТЕЛА СОЗДАЕТ ПОТОК БОЛЬШОЙ МОЩНОСТИ, КОТОРЫЙ УСТРЕМЛЯЕТСЯ К ДУХУ. ВМЕСТЕ ОНИ И СОЗДАЮТ ОЗАРЕНИЕ.
Теперь душа может сказать свое решающее слово. Ведь в человеке она — самая высокая инстанция: соборная и альтруистичная, она дает надежду, согласие и любовь. Видя природную связь «тело-дух», она знает, на что ей можно положиться. В ситуации, когда социальная часть человека лежит недвижимая, «мертвая», и не может диктовать душе, что и как ей оценивать своим высоким, этическим чувством (10, 5), душа оживает и светлеет. Теперь, когда она может пребывать в свете вечных ценностей и смыслов, она распространяет его (свет) на социальную часть личности. Озарение достигает «темных комнат» психического пространства, делая видимым тот материал, который не мог быть видимым в силу его опасности, и так, под таким углом видимым, как он не мог бы быть виден при психоанализе (9).
ЗДЕСЬ УТВЕРЖДАЕТСЯ «БЫТЬ». Вряд ли это — из области феноменов «натуральной психики».
Допущение ли это, догадка, пожелание или реальность? «Дерево узнают по плодам его». И потому у меня нет сомнения: озарение, появляющееся в Танатотерапии и утверждающее «БЫТЬ», порождено не «натуральной психикой», не сознанием, а тремя старейшими составными частями единой природы человека. Ведь природа тела не конфликтна природе духа и души, они — из одного источника и конгруэнтны, но пользуются разными языками для описания одних и тех же явлений. То, что для тела выражается удовольствием, для духа и души выражается восхищением. То, что для тела жизненно, для духа и души — божественно и нетленно. Проблема лишь в том, что человек делает с этой конгруэнтностью.
Список литературы: 1. Глен Мулин, Смерть и умирание в тибетской традиции, ЕВРАЗИЯ, С-П, 2001 2. Святой Григорий Нисский, Об устроении человека 3. Ориген, О Началах 4. Аврелий Августин, О бессмертии души 5. Е.Газарова, Теория и практика модулирующей телесности, ч.1, Состав человека 6. Евангелие от ессеев, М., САТТВА, 1997 7. Ямвлих, Жизнь Пифагора, М., АЛЕТЕЙА-НОВЫЙ АКРОПОЛЬ, 1998 8. Филон Александрийский, О жизни созерцательной 9. В. Баскаков, Танатотерапия: теоретические основы и практическое применение«, М., ИОИ, 2007 10. В.Зинченко, О душе и ее воспитании, «Вопросы философии», 2002, №№ 2, 3 11. Рассказ блаженной Феодоры о мытарствах 12. Иеромонах Серафим Роуз, Душа после смерти, С-П, 2000 13. Реймонд Моуди, Жизнь после жизни,]]>
Для понимания действительной психологической природы эмоциональных переживаний необходим анализ более сложных отношений, характеризующих различные переживания и даже являющихся их основой, причем гораздо чаще, чем мы думаем. Одно из этих отношений, играющих весьма важную роль в нашей жизни, может быть названо «страхом действия», т. е. страхом перед действованием. В наиболее типичной форме его можно наблюдать в течение кризисов меланхолической депрессии, длительных или преходящих. В преувеличенной и несколько нелепой форме они дают нам карикатурное изображение того, что мы в состоянии печали довольно часто испытываем сами. Эти патологические переживания раскрывают перед нами истинную природу печали, а вместе с этим и те опасности, которые с ней связаны.
При разговоре с пациентом, находящимся во власти меланхолии, наблюдателя, даже неопытного, поражает один момент. Он состоит в том, что суждения и идеи, высказываемые пациентом по поводу окружающих вещей и обсуждаемых событий, всегда пессимистичны и связаны с предчувствием катастрофы.
На первоначальной стадии все люди и все окружающее теряют для такого пациента все свои приятные качества и все очарование. Ничто не является больше красивым или привлекательным.
Подобные переживания быстро развиваются, приводя к тому, что объекты становятся безобразными, фальшивыми, деформированными и грязными. «Дома все стало безобразным, низменным и гадким; все мрачно и печально». Позвольте мне рассказать о переживаниях одного молодого человека во время довольно длительной автомобильной прогулки. Вначале он гордится своим умением водить автомобиль, любуется пейзажем и приглашает к этому своих спутников; но вскоре он замолкает. Лицо его делается унылым, ибо пейзаж становится «безобразным» и, что самое главное, «траурным». «Как будто, — думает он, — мы все время едем по кладбищу, проезжая одно кладбище за другим».
Все события, о которых мы говорим с этими пациентами, оцениваются точно таким же образом, особенно если дело касается будущего. Будущие события воспринимаются как во всех отношениях ужасные; они приведут к жестоким, аморальным и святотатственным последствиям, принесут всем, кого мы любим, чудовищные страдания. «Нас будут грабить и убивать, если кто-то приедет меня навестить, то только для того, чтобы лишить меня положения в обществе, вырвать мои золотые зубы и выколоть глаза».
Для изучения подобных фактов я выбрал два наиболее типичных примера, механизмы которых мы и обсудим.
(1) Девушка 27 лет, фигурирующая в моих работах под именем Флоры. ... Она находится на отдыхе в санатории. Я хочу ее обрадовать и сообщаю, что жена ее брата, которую она очень любит, родила ребенка, и малыша собирается привезти к ней в гости, чтобы она смогла на него посмотреть и поцеловать его. «Не делайте этого, — отвечает она. — Автомобиль врежется на улице в деревья; моя мать, кормилица и ребенок разобьются. О, как это ужасно!» В другой раз я ее спрашиваю: «Не хотите ли увидеть вашу мать и сестру?» Она: «Мне будет страшно неприятно увидеть их в трауре». Я: «Но дамы вовсе не в трауре». Она: «Если они будут должны ко мне приехать, то мой отец и мой брат окажутся мертвыми, и тогда они приедут в трауре». Затем она весьма разумно добавляет: «Я не могу с этим ничего поделать; это какое-то катастрофическое восприятие, которое все соединяет в одну кучу. Я потеряла точку опоры, все мне желают несчастья, мать меня пугает, и все кажется совсем мрачным. Мрачной выглядит улица, да и само солнце тоже выглядит мрачным».
Столь же типичен и другой пример.
(2) Даниэль, 40 лет, подыскивает для своей семьи загородный дом. Один из предлагаемых домов не вызвал у него чувства неудовольствия, и он решает его снять. Однако его ум тотчас же заполняет мысль о том, что он понял, почему этот дом его привлек: монументальная и довольно красивая входная дверь будет прекрасно смотреться над гробом его жены, когда она будет обита черным. В другой раз он колеблется идти домой, думая, что встретит на лестнице толпу носильщиков, готовых нести вниз гробики его детей.
Создается впечатление, что подобные идеи относятся к внешним объектам и событиям, однако нам не следует поддаваться видимости. Они являются лишь следствием пессимистической установки субъекта. В их основе лежит фундаментальный объект, к которому эта установка относится в первую очередь, — сам пациент и его действия. В глубине души пациенты обвиняют себя. Флора уверена, что она играет определенную роль в аварии автомобиля, поскольку она добавляет: «Если они поедут навестить другого человека, машина в дерево не врежется». Когда я предлагаю Даниэлю пойти вместо него и посмотреть, закончили ли гробовщики свою печальную работу и можно ли ему войти, он отвечает: «Это бесполезно. Если пойдете Вы, там не будет никаких гробов». Короче говоря, они принимают в этих катастрофах участие: их порождают собственные действия пациентов, а в своих убеждениях они объективируют переживания, направленные на себя и свои действия. Существенна во всех этих случаях именно пессимистическая оценка своего собственного действия.
Это положение нетрудно проверить. Пессимистические убеждения пациентов, как рассмотренных выше, так и тех, болезнь которых зашла не так далеко, не всегда относятся к внешним объектам, но могут непосредственно относиться к их действиям. Один несчастный, бывший прекрасным музыкантом, бросает играть на скрипке, заявляя при этом: «Играя, я всякий раз чувствую, что раздражаю Бога». И добавляет: «Когда я вообще что-то (не важно что) делаю, то испытываю чувство, что действую вопреки священной воле Бога».
Это переживание святотатственного деяния может быть ослаблено, и действие кажется тогда просто жестоким и аморальным. Даниэль, например, купил своим детям игрушки, но не отдает их и месяцами оставляет пакеты с игрушками нераспечатанными. Он говорит: «Если я отдам детям эти игрушки, то заставлю их испытывать адские муки. С этими пакетами связана их судьба; открыв их, я тем самым подпишу их смертный приговор». Причем иногда этот несчастный человек испытывает подобное чувство по отношению ко всему, что он делает.
Многим пациентам все их действия представляются преступными. Одна женщина утверждала, что, говоря о других людях или даже просто упоминая их имена, она предает этих людей, выдает их полиции или сталкивает в пучину несчастий.
Рядом с преступными действиями нам следует расположить переживания неопрятности и непристойности. Они не так серьезны, но столь же значимы. Начиная двигаться или что-либо делать, многие пациенты, особенно девушки, испытывают чувство, будто они становятся грязными, причем каким-то неприличным образом.
Еще одним переживанием, которое может сопровождать всякое действие, является переживание совершения чего-то опасного или, особенно, чего-то неловкого.
«Разговаривая с другом, я заранее чувствую, что причиню ему боль, сказав какое-то слово. Как только слово слетает с моих губ, я чувствую, что соврал. Испытывая страсть, я чувствую, что что-то внутри меня остается холодным и оценивает эту страсть в качестве грязной. Дотрагиваясь до объекта, я заставляю его упасть на чью-то голову».
При этом всегда испытывается чувство совершения чего-то очень глупого и дурацкого, чувство, что ты выглядишь нелепым дураком и ведешь себя, как сумасшедший.
Переживания эти не являются эпифеноменами, они составляют исходный пункт многих безумий и навязчивых идей и определяют собой множество причудливых маний, которые — будь это всего лишь мания мытья рук или мания бесконечного возобновления действия — существенно затрудняют жизнь невротиков. Они являются, в частности, действительным источником рассмотренных выше пессимистических и катастрофических предвосхищений. Сообщая Флоре о визите ее матери с младенцем, я вызываю в ее воображении картину этого визита и тех действий, которые ей следует совершить, принимая родственников и лаская ребенка. Действия эти не могут не представляться ей ужасными. Даниэль должен выбрать загородный дом и подписать контракт. Эти акты для него являются ужасающими. Веря во что-либо, человек всегда готов к объективации, к наделению того, во что он верит, объективной реальностью. Если мы боимся отношения, которое нам следует продемонстрировать, принимая некоторое решение или во время определенного визита, то нас будет пугать решение или визит в целом. Поэтому такие пациенты говорят о внешних катастрофах, связанных с событиями, в которые вовлечены их действия.
Не будем чересчур суровыми по отношению к несчастным пациентам: их преувеличения являются карикатурными изображениями того, что мы сами довольно часто испытываем. Разве мы не сталкивались с людьми, которые, будучи должны нечто сделать, видят все в черном свете и ожидают печальных событий по той простой причине, что одна только мысль о том, что они должны совершить это действие, вызывает у них страх и внушает им отвращение? Убеждения, касающиеся внешних объектов и событий, представляют собой не более чем объективацию такого отношения к действию, а сами объекты и события фактически являются лишь частным выражением действия.
Видеть какую-нибудь вещь ужасной и опасной — значит бояться этой вещи. А поскольку эти характеристики ей придают, в конечном итоге, собственные действия пациентов, следует сделать вывод, что они боятся своих собственных действий. Один из таких пациентов, Эмиль, все время повторял: «Я боюсь окружающего мира, и поэтому я боюсь действия. Инстинктивный страх перед действованием, перед принятием решения меня парализует». Когда все видится нам в черном свете и кажется, что все обернется к худшему, дело заключается в том, что мы не чувствуем в себе достаточно сил для того, чтобы воздействовать на обстоятельства и заставить их обернуться благоприятным для нас образом. Когда же мы испытываем страх перед будущим, причина состоит в том, что мы боимся того. что должны сделать, т. е. боимся действия.
Для того чтобы понять страх действия, являющийся столь важным, рассмотрим вначале страх живого существа, будь то животное или человек, вызываемый каким-то объектом.
Объект, как известно, характеризуется тем, что мы собираемся с ним или по отношению к нему сделать. Он является, прежде всего, съедобным объектом, сексуальным объектом, объектом, с которым надо поговорить, которому следует дать приказания или о чем-то попросить. Природу объекта определяет именно действие, и мы опознаем объект (только?) тогда, когда начинаем выполнять характеризующее его действие — есть яблоко, например, или писать пером. Это действие может быть сокращено до минимума и проявляться в виде своеобразного эскиза действия, носящего название желания. Восприятие объекта всегда представляет собой не более чем характеризующее объект действие, приостановленное на начальной стадии. Любое понятие об объекте также заключает в себе начало адекватного этому объекту действия. Но всякое действие требует выполнения одного существенного условия: необходимо, чтобы объект был в поле досягаемости наших органов чувств и конечностей. Для того чтобы съесть яблоко или писать пером, необходимо, чтобы яблоко оказалось у нас во рту, а перо — в руке. В основе действия, характеризующего объекта, в основе использования объекта или его восприятия лежит дотрагивание до этого объекта, взятие его в руки, вследствие чего каждый объект вызывает тенденцию приближения.
Что же происходит в том случае, когда мы боимся некоторого объекта? Происходит радикальное изменение: характерное для данного объекта действие останавливается и полностью парализуется. Если яблоко, съесть которое мы хотели, пугает нас по той или иной причине, представляется гнилым, испорченным или отравленным, то мы перестаем его есть и даже хотеть, ибо желание яблока представляет собой начало акта еды, подавляемого в самом своем зародыше.
Неотъемлемое условие для прекращения всякого действия с объектом и всех взаимоотношений с человеком состоит в его исчезновении из зоны досягаемости наших органов чувств и наших действий, а наряду с этим — в нашей собственной недоступности его органам чувств. Это означает отсутствие данного объекта, его удаление от нас. Присутствие и отсутствие вообще представляют собой фундаментальные психологические явления, о которых психологи вспоминают пока довольно редко.
В общем случае мы осуществляем удаление объекта путем особого поведения, обратного предыдущему. Вместо того чтобы приближаться к объекту, мы идем или бежим в противоположном ему направлении — это поведение бегства, весьма типичное для страха. В отдельных случаях удаление объекта может происходить посредством более специальных действий, являющихся точной противоположностью действий, которые побуждает нас совершить объект. Мы выплевываем яблоко, вместо того чтобы его съесть; вместо того чтобы что-то у человека попросить, сами даем ему это; вместо поглаживания собаки ударяем ее или даже убиваем, что снова является одним из вариантов бегства. Это неотъемлемые установки страха — прекратить характерное для объекта действие и осуществить обратный ему акт, убежать от объекта, вместо того чтобы к нему приблизиться.
Каким же образом эти связанные со страхом установки начинают в случае страха действия относиться не к объектам, но к самим действиям? Этот момент редко понимается правильно. Прежде всего, в каждом случае страха действия имеет место прекращение действия. На факт существования у больных меланхолией задержки действия указывалось уже неоднократно, но едва ли его можно считать объясненным.
Из того, что действие становится невозможным, не следует, что оно исчезает; оно сдерживается самим пациентом, не желающим больше есть, гулять или говорить. В случае всевозможных фобий, представляющих собой более определенные и четко локализованные, чем меланхолия, варианты страха действия, пациент также прекращает работать, ходить, есть или говорить. Переставая выполнять определенное действие, он знает, какое именно действие он отказывается выполнять. Меланхолик, в отличие от этого, подавляет целое множество действий и, что еще более существенно, не может точно сказать, что это за действия. В этом подавлении действия мне хочется подчеркнуть одну существенную характеристику — оно относится не только ко всему действию в целом, но также к самому его началу, к легчайшему намеку на действие. И поскольку желание представляет собой не что иное, как начало действия, более или менее осложненное связанными с ним усилиями, рассматриваемые пациенты отказываются от своих желаний и подавляют их в той мере, в какой это оказывается в их власти. Невротик не только отказывается есть, но утверждает, что ему и не надо есть, так как у него нет аппетита и он не голоден. Пациент, страдающий от причудливой болезни, называемой эреутофобией, т. е. страхом покраснения в присутствии публики (являющимся патологическим преувеличением застенчивости), теряет всякое желание общаться с людьми. Случаями меланхолии и страха действия являются также и многие формы аскетизма.
Это подавление желания, о котором мы сейчас говорим, представляет собой весьма важный момент, ибо оно несет ответственность за тот факт, что наши пациенты не способны более представить себе какое бы то ни было удовлетворение или утешение за то, что будущее видится им в качестве сплошного мрака. «У меня нет больше иных желаний кроме тех, которые сразу же представляются преступными и отвратительными».
Страх перед объектом неизбежно влечет за собой определенную реакцию — реакцию удаления объекта путем его разрушения или посредством бегства. Можно ли убежать от действия, от движения наших собственных членов? В состоянии ли мы убежать от себя? Да, и к тому же в большей степени, чем это нам кажется. Во-первых, мы можем убежать физически; можем покинуть место, где нам следует совершить то или иное действие, и избегать людей, с которыми должны говорить. Так возникают всевозможные эскапады, необъяснимые бегства людей от своей семьи, из своего дома, города, когда направление бегства значения не имеет, а важно просто оказаться в другом месте. Существует даже явление, которое я называю бегством из ситуации: человек хочет во что бы то ни стало вырваться за пределы человеческого общества, порвать все связи и обязательства только для того, чтобы спастись от необходимости действий, которые он должен будет совершить в определенной ситуации.
Существуют и иные способы избегания действия. В человеческом обществе огромное количество действий определяется не обстоятельствами, но другими людьми, требующими от нас этих действий и побуждающими к их совершению. Акт еды, например, побуждается человеком, приходящим нам сказать, что все уже готово, акт речи — людьми, задающими вопросы и приглашающими нас нечто сказать. Удобный способ уклониться от действия состоит в сопротивлении требованиям других людей — если мы никогда не подчиняемся приказаниям или приглашениям (которые представляют собой смягченную форму приказаний), то мы подавляем тем самым значительное количество действий. Это и происходит с пациентами, сопротивляющимися всякой просьбе. Меланхолики, пока их не просят ничего делать, могут лежать в своих креслах очень тихо, но как только вы скажете им, что пора завтракать, они тут же превратятся в чрезвычайно упрямых и неподатливых существ. Подобного рода негативизм является симптомом, общим для всех случаев меланхолии и для всех депрессий, связанных со страхом действия.
Сопротивление приказаниям может многообразно осложняться. Многие из описанных мной пациентов не только сопротивляются предъявляемым им требованиям, но протестуют также против действий других людей или даже сопротивляются приказаниям, даваемым самим себе, что приводит к весьма причудливым случаям раздвоения личности.
Но с бегством от действия связана и еще более любопытная и интересная установка. Это феномен, который я предлагаю называть «инверсией действий и чувств». Вместо требуемого обстоятельствами действия, совершить которое пациент вполне в состоянии, мы замечаем в таких случаях элементы, а иногда и полное осуществление абсолютно противоположного акта. Швейцарский автор Ш. Бодуэн описывает в этой связи неопытного велосипедиста, поворачивающего как раз в направлении препятствия, которое он собирался объехать, а также испытывающего головокружение человека, который хочет идти прямо, а попадает в пропасть. К счастью, случаи действительного совершения обратных действий достаточно редки. Частыми же являются неоднократно мной описанные инверсии самого начала действия, т. е. инверсии желаний. Пациенты нередко повторяют: «Это нелепо, но я испытываю отвращение к тому, что люблю, и страстно люблю то, что ненавижу». Мать, которая хочет осторожно и ласково искупать ребенка, внезапно испытывает желание его ошпарить или утопить.
Необычные инверсии такого рода можно обнаружить (под разными наименованиями) во многих патологических симптомах, таких, например, как амбивалентные чувства, чудовищные желания, сплавы любви и отвращения.
Подобные факты демонстрируют нам как природу бегства от действия, добавляющегося в случаях страха действия к его сдерживанию, так и его значение.
Способен ли человек разобраться во всех этих разновидностях абсурдного поведения? Все же, если мы хотим попытаться их лечить или предотвращать, их необходимо понимать, хотя бы до некоторой степени. Подобные факты я изучаю сейчас в связи с «регуляцией действий», и это приводит, если только я не ошибаюсь, к наилучшему объяснению рассматриваемых переживаний. К этой сфере относится множество присущих всем людям реакций, которые, в определенных своих формах, совершенно нормальны. Я имею в виду действия отступления и удаления, объединяемые под именем реакций защиты.
К сожалению, психологи занимаются проблемой развития действия, его начала, протекания и завершения довольно мало. Особенно важным нам представляется понять окончание действия, ибо оно не происходит спонтанно. Патология демонстрирует нам немало случаев, когда действия продолжаются до бесконечности, несмотря на то, что становятся бесполезными и даже опасными. В случае нормального индивида окончание действия связано с реакциями внутренней регуляции. Одной из наиболее важных из них является реакция триумфа, которую я подробно рассматривал в своих последних работах. Эта реакция триумфа, относящаяся к удачному действию, к реальному или иллюзорному успеху, играет огромную роль в переживании радости. Однако предметом сегодняшнего рассмотрения является не она. К страху действия приводит обратная ей реакция, которая характеризует неудачные действия. Это реакция прекращения действия. Она же создает переживание печали.
Если действие оказалось не способно справиться с изменениями внешнего мира, к которым оно должно было нас приспособить, стоит ли продолжать его бесконечно? Конечно, нет; продолжение бесполезного действия позволит опасности продолжить свое существование, а с другой стороны, совершенно изнурит субъекта. Необходимо сначала остановить это бесполезное действие, а затем направить силы, которые расходовались им вхолостую, в иное русло, т. е. совершить другое действие, которое приведет, возможно, к лучшему результату. Реакция остановки действия играет огромную роль; она представляет собой источник всех попыток, всех изменений и всего прогресса.
Изучая реакции, регулирующие действие, мы постоянно наталкиваемся на существенную психологическую трудность, состоящую в определении начального момента реакции. Почему действие прерывается в определенный момент реакцией остановки? Едва ли здесь следует говорить о фактическом препятствии или фактическом успехе. Это внешние по отношению к действию факторы, они с трудом поддаются оценке и оказывают свое влияние лишь косвенным образом, посредством вызываемых ими изменений действия. Мы должны признать, что протекание действия изменяется независимо от его внешних результатов, что в ходе его выполнения оно оказывается слишком легким или, наоборот, слишком трудным и что эти модификации действия определяют включение различных регулятивных реакций.
Как бы то ни было, связанные с меланхолией установки и особенно страх действия проявляются в виде реакций, прекращающих действие, замещающих его другим и, прежде всего, превращающих его в противоположное действие.
Наиболее поразительным здесь является то, что эти реакции прекращения действия у наших пациентов невероятно преувеличены. Мы сталкиваемся в этих случаях с непрекращающимся неуспехом, являющимся, кстати говоря, основой меланхолического бреда. Речь идет о мгновенном неуспехе, прерывающем действие в самом его начале, при восприятии малейшего повода, требующего действия.
Почему же происходит такое преувеличение реакции неуспеха? Наиболее важна здесь первая причина: значительное ослабление психических сил и реакция на это ослабленное состояние.... Нам следует иметь в виду один очень важный момент, которому старая психология не уделяла должного внимания. Он заключается в том, что действия, в том числе и те, которые составляют нашу духовную жизнь, требуют больших затрат психических сил. Вполне вероятно, что разные действия требуют различных затрат, что одни являются дорогостоящими в психологическом отношении, а другие экономичными.
Понятно поэтому, что истощение и психическая бедность нарушают действие, делают его вялым, неровным и прерывистым. При этом возбуждаются реакции регуляции действия, о которых говорилось выше, и прежде всего реакция неуспеха. Создается впечатление, что организм предугадывает, что действие, продвигающееся столь медленно, не приведет ни к чему хорошему, что оно слишком несовершенно для того, чтобы достичь своей цели, что оно встретится со слишком сильным сопротивлением и поэтому лучше всего сразу счесть его неудачным. Когда такое прекращение действия повторяется часто, оно становится страхом действия." Нетрудно доказать, что меланхолики с их пессимистическими идеями, являющиеся жертвами страха действия, психически слабы.
Акты, которые они способны совершить, весьма невелики, немногочисленны, медленны и несовершенны даже тогда, когда страх действия не мешает их протеканию. К тому же в этих пациентах мы можем заметить все физиологические признаки истощения нервной системы.
В возникновении страха действия и инверсии чувств после осуществления относительно длительных действий можно удостовериться почти экспериментальным путем. Л. думает, что он раздражает бога и испытывает то, что он называет «отвратительной, безобразной, приводящей в замешательство усталостью», после того как он с наслаждением поиграл на скрипке. После чрезмерных светских развлечений Софи кажется, что она идет по трупам своих родителей. Флора возвращается к своим катастрофам и начинает всех хоронить после визита, который длится несколько дольше обычного. Молодой человек, пригласивший друзей на автомобильную прогулку, вначале очень горд и счастлив, затем он прекращает говорить и сосредоточивается на своем действии, наконец, его охватывает переживание «мрака». Его приходится уложить в постель, и в течение двух дней он находится в состоянии меланхолической депрессии.
Это позволяет объяснить наблюдавшиеся у нескольких пациентов довольно любопытные особенности приступов болезни. Страх действия и связанные с ним страдания появлялись у них в конце усилия, когда можно было прекратить борьбу и начать отдыхать. В течение учебного года девочка чрезмерно работала в школе, а в начале каникул у нее появляются депрессия и страх действия. У другого они начинаются после экзамена, у третьего — вечером после рабочего дня, когда он ложится спать. На протяжении учебного года, перед экзаменом или в течение дня более или менее слабые силы поддерживаются огромным усилием воли. Когда же напряжение спадает и субъект расслабляется, истощение становится явным, все действия должны прекратиться, а реакция неуспеха в сопровождении страхов и печалей начинает свою работу. Примечательно также, что меланхолическая реакция может наблюдаться после сильной или продолжительной радости. Это происходит потому, что радость связана со значительными затратами сил, вследствие чего она приносит с собой истощение и, таким образом, вызывает меланхолическую реакцию.
Но какова бы ни была значимость действительного истощения сил, существенную роль в заболевании меланхолией всегда играют индивидуальные предрасположения. Люди, боящиеся действия, часто не знают, что значит сделать усилие, они сразу же прекращают борьбу. Это люди скупые и экономные не только в том, что касается их денег, но и по отношению к своим силам. Они склонны чрезмерно экономить и совершать минимальные из возможных действий. Это робкие люди, которые давно привыкли всего бояться.
Мы можем наблюдать, как постепенно образуется эта эмоциональная реакция и как происходит, если можно так выразиться, воспитание меланхолии и страха действия. Похоже, что в результате нескольких последовательных приступов меланхолии пациенты в совершенстве обучаются ремеслу меланхолика. Их страх действия при переходе от первого приступа ко второму и третьему становится все более изощренным. В конце концов у них развивается страх перед жизнью, являющийся логическим завершением страха действия. Он сопровождается общим продолжительным состоянием печали, подавляет все действия, делает человека вялым и может приводить к в высшей степени абсурдным действиям и переживаниям.
Давайте же сделаем выводы. Мы рассмотрели страх действия у пациентов, демонстрирующих его в чрезмерной форме, но не следует забывать, что болезнь всего лишь преувеличивает явления, свойственные каждому. Истинная меланхолия, несомненно, является заболеванием, но ведь печаль, даже в ее простейших формах, в конечном счете идентична меланхолии и содержит тот же самый страх действия. Существуют семьи, и даже целые популяции, испытывающие время от времени периоды уныния, печали и отвращения от действий. Давайте же помнить о том, что такие приступы печали не следует культивировать и называть поэтичными. Печаль всегда является признаком слабости и в большинстве случаев привычки жить слабо. Исследования в области патологической психологии показывают нам порочность печали и одновременно с этим служат доказательством весьма важного факта — ценности радости и работы.
26 августа: «Опыты постижения»:
1.Римма Умярова (психолог, процессуальный психотерапевт, смехотерапевт): «Смехотерапия».
2. Алиса Львова (филолог): «Слово и тело».
3. Игорь Лукшт (скульптор, доцент кафедры академического рисунка МГХПУ им. Строгонова и Щколы-студии МХАТ): «Человек: плоть глины и глина плоти».
4. Резеда Кучкарова (психолог, танатотерапевт, перформер): Лаборатория движения.
5. Сергей Власов (психолог, семейный консультант, танатотерапевт-практик, перформер): «Контактантная импровизация. Революция в работе с телом и движением».
6. Виктория Березкина-Орлова (психолог, телесно-ориентированный психотерапевт.
Член Российской Ассоциации телесно-ориентированных психотерапевтов (АТОП). Тренер-супервизор обучающей программы АТОП. Член Европейской ассоциации телесной психотерапии (ЕАТП). Представитель АТОП в ЕАТП.
Директор Центра психологического консультирования и телесной психотерапии, организатор международных долгосрочных обучающих программ по Биосинтезу и Бодинамике): «Как ты себя чувствуешь, Терапевт?».
7. Елена Газарова (клинический психолог, аналитик, танатотерапевт-тренер, член АТОП, входит в Совет АТОП, директор Института телесности человека): «Телесная духовность».
8. Елена Горшкова (кандидат педагогических наук, доцент кафедры дошкольной педагогики и психологии МГППУ; старший научный сотрудник Института психолого-педагогических проблем детства РАО): «Выразительное движение».
27 августа: «Психотерапия: концепция работы» (с 11 до 18):
1.Роман Нестеров (психолог, телесно-ориентированный психотерапевт, член АТОП, входит в состав АТОП, входит в семью тувинского шамана (Канчыыр-оол Сайлык-оол Иванович).
2.Галина Ченцова (психиатр, телесно-ориентированный психотерапевт, член АТОП, входит в Совет АТОП):«Методы телесно-ориентированной психотерапии в работе с лицами, страдающими химической зависимостью и созависимосотью».
3.Андрей Корнеев (психолог, психотерапевт, тренер-супервизор Российской ассоциации телесно-ориентированной психотерапии (АТОП), член экспертного совета АТОП, член Европейской Ассоциации телесно-ориентированных психотерапевтов, старший преподаватель Международного Университета «Дубна»): «Свобода быть».
4.Владимир Баскаков (психолог, танатотерапевт, телесно-ориентированный психотерапет): «Танатотерапия: новая парадигма о старом».
5.Марина Баскакова (клинический психолог, гештальт-терапевт, телесно-ориентированный психотертапевт): Телесный процесс и процессы телесности.
6.Джамиля Саламова (клинический психолог, психотерапевт, преподаватель психологии, процессуальный и гештальт-терапевт): Психологические аспекты терапии сексуальных расстройств.
27 августа ( с 17 до 18):
Круглый стол «Телесная духовность».
ФЕСТИВАЛЬ-ЧАСТЬ: 28-30 августа (с 11 до 19 час)
28 августа:
«Тело голоса» - ведущая Елена Котеленко, психолог-консультант, танце-терапевт, танцовщица, перформер. Преподаватель кафедры ТДТ в ИПиП(Москва). Экс-президент Ассоциации Танцевально-Двигательной Терапии. Председатель регионального комитета АТДТ по развитию обучающих проектов ТДТ в регионах.
29 августа:
«Русский бой на Любки» - Ведет занятия по Рукопашному бою и Любкам атаман Рагдай (Георгий Владимирович Фунтиков), сенсей московского Айкидо- Клуба «Фудошинкай», мастер спорта и чемпион мира по пауэрлифтингу.
30 августа:
«Транс Формация» - ведущий Роман Нестеров, психолог, телесно-ориентированный психотерапевт, входит в семью тувинского шамана (Канчыыр-оол Сайлык-оол Иванович).
Место проведения: 1-й Бабьегородский переулок, д. 5/7 (м. Октябрьская), в здании Пироговской школы.
Запись по телефону: + 7 (495) 724 78 04
Подробности на сайте www.telesnost.com
]]>В: Елена Эдуардовна, сейчас, в связи с мировым экономическим кризисом, который не обошел и нашу страну, к Вам, наверное, стали чаще обращаться за психологической помощью?
О: Вы правы – объективные социальные условия настолько сложные, что и сами создают проблемы (потому что экономический кризис для многих обернулся стрессом и даже шоком), и обостряют проблемы личности, которые до кризиса как бы не проявляли себя. Жизнь превратилась для многих в выживание.
В: Проясните, пожалуйста, что означает «обостряют проблемы личности, которые до кризиса как бы не проявлялись».
О: У каждого из нас есть характер и привычный способ адаптации. Так сказать, стереотипы стратегий и тактик адаптации. Многие привыкли бороться за место в обществе и признание, приучив себя к мысли: «жизнь – это выживание». И под это выработали в себе определенные черты характера. В условиях кризиса становится очевидным, что они являются помехой. Самый простой пример: несгибаемость, или напористость, или соглашательство, или чрезмерная осторожность, которые в «мирное» время служили их обладателю одним из средств (помимо профессиональных качеств) удержания на службе, в нынешнее время никак не спасают от увольнения. Зато, на фоне нервозности, вызванной стрессом, создает массу трудностей в личной жизни и общении, поскольку стресс (а тем более, шок) обостряет черты характера, и человек становится «невыносимым».
В: И что же, клиент приходит к Вам за исправлением характера?
О: Нет, конечно. Клиент приходит для того, чтобы ему помогли справиться со стрессом, депрессией, страхом за завтрашний день, неуверенностью в себе. Чтобы помогли наработать стабильность и, возможно, новые тактики адаптации. Но именно к нам он приходит для того, чтобы жизнь стала жизнью, а не одним лишь выживанием повышенной прочности. Чтобы вернулись замечательные, но утраченные в борьбе за существование, простые человеческие ценности, удовольствие, любовь, воля, сила, душевность. Поскольку, по ходу решения обычных психологических проблем, даже в короткий срок, мы успеваем открыть «клапан развития» целостного человека. Человек выходит за границы «социального животного» (как о нем, к сожалению, принято неуважительно говорить), почувствовав гораздо большие возможности ума, чувства, души.
В: А как происходит такая работа? И сколько времени в среднем она занимает?
О: В связи со сложными экономическими условиями и необходимостью быстро справиться с проблемами, клиенты сейчас, как правило, выбирают непродолжительную психокоррекцию (от 5 до 20 сессий) – люди часто не могут позволить себе длительную психотерапию. Поэтому в Институте телесности человека, которым я руковожу, разработан особый комплексный подход к работе с клиентом. Он позволяет нормализовать состояние и психологическое здоровье клиента за короткий срок.
В: В чем заключается Ваш подход?
О: Расскажу о нем на примере одного бизнесмена, появившегося у нас два месяца назад и к сегодняшнему дню завершившего интенсивный курс в 20 сессий. Молодой мужчина, 34-х лет, понес большие убытки в своем бизнесе и, хоть, он всегда был «крепким орешком», и преодоление неудач для него – не новость, в этот раз он попал в психоэмоциональную яму. Накопившаяся усталость, вызванная необходимостью все больше и больше зарабатывать, отсутствие личной и интимной жизни (при наличии семьи и жены), все более частое обращение к алкоголю, отсутствие каких-либо других интересов – одним словом, стандартный набор. И венцом такого ненормального существования становится потеря больших денег! Результат: разрыв с женой и депрессия. С ним работали три специалиста по совместно разработанному плану терапии: один (ведущий) вел разговорные сессии, другой – сеансы расслабления, третий – двигательные практики. Первые результаты в виде стабилизации состояния стали проявляться после восьмой сессии, после двенадцатой появился оптимизм, к концу курса у него сформировался план и в отношении бизнеса, и в отношении нормализаций ситуации в семье. Налицо кумулятивный эффект от применения точно рассчитанного и индивидуально подобранного сочетания разных психотерапевтических методов.
В: То, что Вы рассказали, похоже, скорее, на медицинский подход или то, что практикуют в спа-салонах. Так ли это?
О: Возможно, потому что обычно психологи так не работают. Один психолог (психотерапевт) ведет своего клиента от начала до конца. Но мы пришли к выводу: если коллектив может работать слаженно, соблюдая единый взгляд на проблему клиента и способы ее решения (а этот взгляд – результат «консилиума»); если ни у кого не возникает желания сказать «это – мой клиент, я лучше знаю, как его вести», но основная задача – общая помощь человеку; если отношения внутри коллектива доброжелательные, – такой подход в таком коллективе возможен.
В: Такой подход – единственный? Ведь не всякому человеку он может подойти.
О: Вы совершенно правы, и такой подход – не единственный. Конечно же, в Институте телесности человека практикуется и обычный подход, когда от начала до конца клиента ведет один специалист. Но комплексный подход демонстрирует большую пользу и быстрые результаты.
В: Если вернуться в начало нашего разговора и к дилемме: «Жизнь или выживание», то что бы Вы хотели на прощание порекомендовать нашим читателям?
О: Выбирайте жизнь, выживание само получится! А если такой выбор составляет для вас трудности, приходите к нам.
©2005-2009
Е.Э.Газарова
Думаю, что психотерапия – одно из тех дел, в которых многое решает мудрость. Но, прежде, чем рассуждать о «клинической мудрости» психотерапевта, мне хотелось бы кратко определиться с представлением об этом качестве, поскольку оно – чрезвычайной глубины и сложности.
Мудрость – не ум, и не чувство, и не интуиция, и не ощущающая способность, и не умение «видеть» человека. По моим представлениям, все вышеперечисленное в мудрости есть, но не это ее определяет. Она – больше и отличается особым вдохновением, стабильной силой и желанием быть добрым, сочувствующим, любящим и принимающим. Это – особая духовность во взаимодействии с людьми и миром. Особенность ее – в высокой этичности (в этом я согласна с Гартманом / «Этика»), а высокая этика – всегда практика Любви, порой, в «ущерб» себе, поскольку может приносить страдание. Следовательно, мудрость, как качество, подобна «печати» Духа, веры, принадлежности Миру и Любви. Как мне видится, это – те самые «узкие врата», входить которыми призывал Иисус. Если это качество (мудрость) присуще человеку, оно стабильно своей светлой силой. И оно очень сильно отличается от «житейской мудрости» – некоем наборе посланий, отражающих веками отработанные знания о том, что полезно, а что вредно, и призванных, прежде всего, оградить от возможных неприятностей (напр., руководствоваться выражением «семь раз отмерь – один раз отрежь» в психотерапии стоит с осторожностью. В частности, принятое за правило в работе с тревожным пациентом, оно будет «лить воду на его мельницу», поскольку у тревожного человека доминирует внутреннее послание «как бы чего не вышло». В то же время, игнорирование его может привести к необоснованному риску и опасным провокациям).
Когда я размышляю о мудрости, мои выводы склоняются в пользу присутствия мудрости в психотерапии, но непременно – наравне с профессионализмом. Ведь психотерапия – область человековедения, призванная заниматься душой, а ближе мудрости к природе души ничто не стоит! Если эта вдохновенная сила есть у психотерапевта, она позволяет быть терпеливым, значит, «поспешать медленно»; не быть честолюбивым, значит, не разочаровываться в пациенте, но и не приписывать ему больше, чем он может пройти по пути изменений; не сомневаться «на всякий случай», но проверять себя; не навязывать «помощь» и не отказывать в помощи, но придерживаться меры воздействия на пациента и взаимодействия с ним. А эта мера всякий раз индивидуальная и вычислить ее заранее, как правило, невозможно. Она «случается» тогда, когда психотерапевт руководим представлением о пользе развития и изменений души личности не «вообще», а «в частности». Но и этого мало: необходимы клинический опыт и компетенция, которые позволяют выставлять и проверять гипотезы перспективного развития этого пациента и динамику его психотерапии (по этой причине послания «житейской мудрости» – слабое, и лишь иногда уместное подспорье в профессиональной работе). От сочетания этих, многих, составляющих деятельности психотерапевта и рождается «клиническая мудрость». По моему опыту, наличие такого качества поднимает психотерапию (и ее результаты) на другой, гораздо более высокий уровень. Тогда и пациент имеет потенциальную возможность двигаться в сторону обретения мудрости – не только развиваться в аспекте «социальной личности» (хотя далеко не все пациенты и клиенты расположены к мудрости).
Именно такую психотерапию проводили Карл Густав Юнг и Милтон Эриксон – великие гуманисты и мудрецы. А наиболее характерным показателем их величия могла бы послужить любимая мною фраза Юнга: «Мы должны быть скромными».
© 2005-2009
Е.Газарова
Обобщение произведено на материале диагностики
и работы с 300 пациентами и клиентами, которым
был выставлен диагноз «депрессия».
Cтатья опубликована в бюллетене АТОП №11.
Клиницисты считают психотерапию депрессии одной из самых сложных форм клинической работы. Многие пациенты, из года в год попадающие в больницу с диагнозом «депрессия», практически не излечиваются – болезнь на некоторое время вступает в стадию ремиссии, а с наступлением очередной весны или осени, как правило, обостряется. Клинические психологи помогают работе психиатра в меру своей, академической подготовки, чего, как показывает практика, также бывает недостаточно для того, чтобы справляться с этим недугом. В чем причина? В дефиците профессионализма? Или в зону влияния психиатра не всегда попадает депрессия, но часто за нее принимают меланхолию? Тогда неудачи объясняются непрофессионализмом иного толка: нынешнее поколение психиатров, вероятно, не знает, что такое меланхолия – отсюда неточности в диагностике и неверная терапия. То же самое можно сказать и о работе многих частнопрактикующих психотерапевтов, поскольку и здесь результаты также часто бывают неубедительны. Попробуем разобраться, и, прежде всего, потому, что современная психиатрия, которая держит приоритет в «лечении» депрессии (только так понимается ортодоксальными психиатрами слово «терапия»*), вовсе не выделяет меланхолию в отдельную нозологическую единицу. Между тем, еще в 20-х-40-х годах ХХ в. дифференциация одного от другого не представляла для этой области медицины никаких сложностей**: «Кому неизвестна «меланхолия» – своеобразное состояние подавленности и тоски…?» Может быть, проблема кроется в особенностях современного, и, лишь – в частности, психиатрического, подхода к «проблемам души нашего времени» (Юнг)? Анализу различий депрессии и меланхолии, состояния и настроения, и особенностям психотерапии того и другого посвящено это клинико-аналитическое исследование.
По Ясперсу, «чистая депрессия» относится к числу аномальных аффективных (аffectus – душевное волнение, страсть) состояний астенического порядка. Ясперс выделяет и меланхолию, как самостоятельный специфический симптомокомплекс аномального аффективного состояния. Причем, этот симптомокомплекс характеризуется шизофреноподобными чертами, но не идентичен шизофрении (1, стр. 720-722). Современные словари психиатрических терминов определяют депрессию как расстройство настроения, а меланхолию как «синоним эндогенной депрессии (циркулярной, циклоидной, инволюционной). Как правило, термин применяется при значительной выраженности депрессивного состояния»***. Даже Ганнушкин обозначает таких пациентов «конституционально-депрессивные» (4).
Считается, что термин «меланхолия» морально устарел, и только потому его заменили термином «депрессия», оставив в виде нюанса «депрессию меланхолическую» (печальную), отличающуюся от депрессии ажитированной (agitatio – возбужденный), с элементами агрессии и злобливости. Тем самым, меланхолию и депрессию фактически отождествили, невзирая на то, что семантика этих терминов раскрывает их суть. Так, «депрессия» (лат. depressio) и переводится, и означает «понижение, подавление, углубление». А «меланхолия» (греч. мelanos, chole) переводится как «черная желчь», но означает «уныние, тоска, грусть». В первом случае термин свидетельствует о снижении с привычного уровня, прежде всего, настроения, а вслед за ним, и общего состояния. Во втором – констатирует типичное пролонгированное состояние души и (?)сопутствующие ему особенности физиологии.
До конца 19-го века термина «депрессия» вовсе не существовало – он закрепился в результате обобщений Эмиля Крепелина; но даже в первой трети 20-го века, наряду с депрессией, еще выделяли меланхолию. Древние и средневековые врачи* рассматривали ее как расстройство умственной деятельности (5,стр.316) и сходились на мнении, что она вызвана черной желчью (сомато-психическая теория, в большой степени одобряемая многими психиатрами и по сегодняшний день). Действительно, естественный, желто-зеленый цвет желчи, при высокой ее концентрации в желчном пузыре может приобретать очень темный оттенок. Как правило, скопление желчи происходит по причине плохого ее оттока в результате дискинезии желчного пузыря и желчевыводящих протоков. Как показывает статистика психосоматической медицины, такие застойные явления в желчном пузыре наблюдаются у людей обидчивых, мнительных, подозрительных, с вязкими мыслительными процессами, страдающих аутоагрессией в разных формах. Древние греки считали: развитие меланхолии происходит под влиянием мрачного титана Кроноса (Хроноса), который не мог допустить появления на свет сиятельных детей-богов. Ведь по предсказанию, кто-то из детей должен был его свергнуть подобно тому, как он сам сверг своего отца, Урана. Эти невеселые размышления о смерти навели Кроноса на мысль, что детей следует уничтожать, заглатывая. Совершая это, он фактически лишал себя и свою жизнь продления в потомстве (бессмертия), поворачивая хронос (время) вспять (смерть). Нужно сказать, что металлом Кроноса-Сатурна считается тяжелый свинец, также черного цвета. И физиология, и психология меланхолии акцентирует наше внимание на черном, мраке, смерти. И специфическая умственная активность, и физиологические явления действуют в деструктивных целях. Но какого рода связь существует между ними: причинно-следственная или конгруэнтная?
При меланхолии постоянно доминирующему специфическому состоянию (в целом, я бы его назвала «мутное»**) сопутствует настроение, которое отражает духовные и душевные процессы. При депрессии именно расстройство настроения вызывает определенное состояние и психосоматический процесс. Но для того, чтобы это стало очевидным, необходимо вначале определиться с тем, что есть настроение, а что является состоянием. Итак, настроение – это общая характеристика эмоционального состояния человека в определенный период, а состояние – действующая в человеке настроенность, по Хайдеггеру, исходный момент человеческого существования. Можно сказать, причины меланхолии находятся на большей глубине и в иной области, чем причины депрессии. И область эта значительнее по своему влиянию на человека. Потому-то в клинической практике наблюдаются существенные отличия пациентов, страдающих депрессией от пациентов, страдающих меланхолией. Но поскольку всегда лечится «депрессия», которая во многих случаях является не узнанной меланхолией, то и результаты часто бывают неутешительными. Такие пациенты, потеряв веру в психиатрию и медикаментозное лечение, нередко обращаются за помощью к психотерапевтам-психологам. И мне кажется важным поделиться с коллегами своими соображениями по поводу особенностей депрессии и меланхолии, тем более, что в наш век осталось слишком мало старых психиатров, различающих эти нюансы и умеющих проводить психотерапию меланхолии.
Депрессия всегда имеет причиной некий серьезный стресс и психотравму (смерть родителя или любимого, потерю статуса, одиночество, отвержение, неизлечимую болезнь, приближающуюся смерть и пр.). Человек ничего не хочет и не может «из-за чего-то», и анализ довольно скоро обнаруживает причину. Пациент П., 36 лет, обратился за психотерапевтической помощью после безуспешных попыток в течение четырех месяцев справиться с депрессией и очень плохим самочувствием в связи с уходом жены, оставившей ему сына восьми лет. Первоначальные агрессия и возбужденная активность, продержавшиеся первый месяц, сменились обидой, подавленностью, истощением, болезнью (была обнаружена язва 12-перстной кишки) нежеланием ходить на работу, что-либо делать (даже для ребенка) и потерей интереса к миру. Обычно, актуальная причина депрессии представляет собой усиленный стереотипный вариант реагирования на стрессогенное событие. Причем, в корне этого стереотипа мы непременно обнаружим деструктивные родительские послания. П. был старшим из трех детей в семье. Его отец отличался деспотическим характером, мать – безволием. Отец эгоистично-ревниво относился к вниманию жены к детям, позиционируя себя как единственно-значимое лицо семьи. Основные его послания детям, особенно П., как старшему, сосредоточивались вокруг мысли об их ничтожности, бестолковости и неудачливости. Жена, не смея ему противоречить, детей не защищала, поэтому каждый из них искал свой способ справляться с насилием отца, в том числе и физическим. П., уже в детстве отличавшийся высокой чувствительностью и ранимостью, в возрасте 5-9 лет пытался возмущаться, но его попытки быстро подавлялись отцом, и он сникал, не получая поддержки от матери. Обычно он «уходил в себя», переживая в одиночку свое поражение и безвыходность ситуации (брат и сестра были младше его на 6 и 8 лет). Тем не менее, его нельзя было бы охарактеризовать как нелюдимого и печального ребенка: и в школе, и во дворе у него были друзья, и он умел искренне веселиться и играть с ребятами. Но к мальчишеской агрессии относился с настороженностью. Отличником в школе не был, однако, учился нормально до 8-го класса. В период 7 -14 лет П. пережил несколько серьезных психотравм: агрессивно-настроенные мальчики неоднократно называли его «тихоней» и «тряпкой», провоцируя тем самым на драки, которые он вынужденно принимал, но выходил из них чаще с побоями и всегда с печальными размышлениями; девочка, в которую он влюбился в 7-м классе, вначале ответившая ему взаимностью, через 3 месяца предпочла мальчика-«героя». Эту травму он переживал в одиночку целый год, находясь в депрессивном состоянии и забросив учебу (семья даже не обратила внимания на его настроение). 8-й класс окончил с трудом, уйдя после него в техническое училище, самостоятельно приняв такое решение, невзирая на презрение со стороны отца.
При меланхолии психо-социальная причина, либо не столь явная, либо эта причина имеет сопутствующий характер, т.е. не определяет подлинную меланхолию, которая проявляется уже в раннем детстве даже у «внешне жизнерадостных и активных людей» (Зиновьев П.М.). Но, жизнерадостность и активность – лишь кажущиеся. Так, по внешнему виду М., 34 года, сторонний наблюдатель вряд ли определил, что она всю свою жизнь страдает меланхолией. Удивительная, покорившая меня с первого взгляда, старо-московская красота, проявлявшаяся во всем – от величаво-горделивой походки, крупно-красивого телосложения, неизменно румяных щек до речи – никоим образом не свидетельствовала о том, что ее «невыносимое существование не изменится, если немедленно не предпринять какие-то кардинальные меры». И только в глазах читалась бездонная тоска, не пропадавшая даже в те дни, когда, по ее отчетам, она чувствовала себя хорошо. Меланхолия также бывает связана с деструктивными родительскими посланиями, но важно то, что такое «подкрепление» ложится на врожденные особенности ребенка. Можно сказать, что человек страдает меланхолией от рождения. Предположительно, еще до рождения: матери моих молодых пациентов указывали либо на внутриутробную вялость ребенка (низкий тонус), либо на длительные «замирания» плода. На мой вопрос: «реагировал ли ребенок чаще на внешний стресс сопротивлением или замиранием?», – матери, как правило, отвечали: «замиранием». Значимо, что матери отмечали свое неудовлетворительное общее состояние и плохое настроение во время вынашивания. Как правило (у 75%), такое их общее состояние было вызвано депрессивным настроением – либо в связи с собственным нежеланием вынашивать и рожать (чаще – из эгоистических соображений), либо с негативным отношением к этой беременности со стороны семьи. Похоже на то, что внешняя часть причины меланхолии закладывается на эмбриональном уровне отношением/рефлексией матери, а усиливается наследственными предпосылками, составляющими внутреннюю часть причины: у некоторых моих пациентов (30%) в роду были душевнобольные, практически у всех – наследственная гипер-чувствительность и склонность к быстрому возникновению специфических измененных состояний сознания (см.ниже). Беременность не принесла радостных переживаний матери М., поскольку означала для нее большие помехи в карьерном росте, наметившемся именно в этот период. Отец, напротив, ребенка хотел, но непременно, мальчика, и не позволил прервать беременность. 8 месяцев мать М. проходила с мыслями о несвоевременности ребенка; между супругами не было мира и согласия не только по этому, но и по многим другим вопросам. Роды случились на месяц раньше, вне родного города, во время путешествия супругов. А уже через четыре месяца мать М. вернулась к своей карьере артистки в другом городе, оставив ребенка на попечение отца и свекрови – ортодоксально-религиозной женщины. Девочку в семье любили, но ей всегда не хватало присутствия и любви матери, которая приезжала в Москву изредка, и о которой между отцом и бабушкой было принято рассуждать в презрительно-унижающих тонах. В школе М. училась хорошо, но хорошим поведением не отличалась. Как и многие другие меланхолики, М. проявляла себя как «негативный социопат». Может быть, меланхолию, действительно, и можно было бы назвать эндогенной депрессией, если бы само по себе применение термина «депрессия» (снижение, подавление привычного уровня самоощущения и настроения) не путало психотерапевтов в узнавании того «что это» и не уводило бы их, таким образом, от глубины вопроса. Приходится задаваться вопросами: какой уровень самоощущения и настроения считается в психиатрии универсально привычным, т.е. нормальным для всех? Может ли существовать такой уровень вообще? и как, если это невозможно, определить «эндогенное» снижение с этого, не существующего уровня? К тому же, когда мы говорим о снижении настроения, то подразумеваем передвижения вниз по вертикальной шкале сетки привычных эмоциональных координат. И такое передвижение вполне соотносимо с «местом, территорией» возникновения эмоций (тело). В то время, как меланхолия разворачивается в далеко не трехмерных пространствах состояний, и определять ее как «снижение», по меньшей мере, некорректно. Предполагаю: эндогенное – да, депрессия – вряд ли. По поводу «эндогенности» я считаю важным только тот факт, что уже в утробе матери такие дети замирают в ответ на угрозу уничтожения или неприятие. У них не возникает самостоятельного побуждения ответить движением, а это признак того, что первичная, пренатальная, воля у них не развивается. Ибо по моим исследованиям, именно там и тогда зарождаются у нас зачатки воли, а вовсе не в 3-5 лет, как об этом принято считать. Впрочем, об этом – в другом исследовании.
Депрессия легко дифференцируется и определяется не только как психическое, но и как психосоматическое болезненное состояние (по последним обобщениям – до 80%). Она является выражением расстройства эмоциональной сферы, потери активности и снижения, подавления либидо, что приводит к резкому снижению иммунитета. С детства, каждый раз, переживая депрессивное или суб-депрессивное состояние, П. заболевал ОРВи, бронхитом, гастритом, отмечал ноющие ощущения в груди и сердце. Его мама была озадачена тем, что из трех детей он, старший, самый болезненный (стоит отметить, что младшие дети иначе реагировали на отцовский деспотизм: брат со временем стал похож на отца, рано женился на очень активной женщине, и скандалы в его семье стали привычным явлением; сестра, с явными признаками негативизма, не только к отцу, но и к матери относилась обесценивающим образом и была сконцентрирована на получении различных удовольствий). Как правило, при депрессии мы очень скоро обнаруживаем психосоматический процесс и характерный круг болезней: бронхит, язва желудка или луковицы 12-перстной кишки, астма, гастрит, ангина, сердечная недостаточность и др.
Меланхолия, распознаваемая как душевный недуг, переживается как особое изначальное состояние телесности (общей настроенности существования человека телесного, объединяющей и смешивающей чувства, мысли и желания в одно целое – опр. мое). И, как правило, это – состояние одиночества в кругу людей и сковывающего страха перед миром, или Вечностью, или лицом Бога, а также производные страхи и тоска. Состояние постоянное, отпускающее лишь на короткие периоды. В основе своей оно экзистенциально, а его повторения можно назвать «деструктивными кризисами», поскольку колоссальный ресурс переживаний расходуется на деструктивный продукт. Оттого-то основными маркерами здесь являются упадничество («свинцовая тяжесть»), неверие, малодушие, самоуничижение. Религиозное сознание называет это унынием, тяжким грехом, отражающим леность души (другой вариант – «леность сердца»). В частности, у М. выделились как основные «страх любить» и «страх верить в новое» (=) «страх страха неверия: неверие заставляет сомневаться – а вдруг это новое не ведет никуда?: появляется страх». Однообразно-тягостное состояние телесности в фоне (М: «мутит» - в психологическом значении) довольно часто нарушается болевыми «значимыми знаками». Я обозначила бы их «психосоматические стигмы», к примеру: «Эта боль под лопаткой называется «разочарование». Когда-то я его не смогла пережить. И поэтому моя игра называется «мне нравится разочаровываться». Когда-то я не пережила разочарования. И на этом разочаровании построила свой мир»*. Именно меланхоликам свойственно относиться к подобным соматическим проявлениям как к неким «субличностям», свидетелям их одиночества, «во власти» которых они находятся, не имея воли сопротивляться (в частности, мигрени и подагре, которыми также страдают меланхолики, часто даются имена – «мучитель», «каратель», «палач» и пр.).
При депрессии мы всегда наблюдаем потерю объекта любви и либидо (здесь же – потеря статуса, собственного тела или его частей /смерть, увечье/, банкротство и пр.),
вызвавшую доминанту отвержения, и как следствие – уничижительное отношение к себе и потерю интереса к отвергающему миру. П. всегда хотел любить и быть любимым. В период с 16 до 25 лет он встречался с несколькими женщинами, расставаясь с ними по собственной инициативе (за
исключением одного случая): с некоторыми потому, что «становилось неинтересно», с двумя – на этапе углубления чувства. Ему самому этот «стереотип расставания» был не вполне понятен, однако, он отмечал, что, невзирая на ситуацию («кто кого бросил»), итогом всегда было переживание, в котором главенствовали расстройство настроения, истощение, снижение интереса к жизни (по срокам – по разному: от 2-х недель до 1-3-х месяцев), самообвинение.
При меланхолии мы видим отказ от любви, мотивированный страхом смерти, и, невзирая на это, – поиски ее, но безуспешные (М: «всё – не те, всё не так»); также – неразрывную связь любви и смерти. В случае М.: «любовь смертельна» («если буду любить, то меня убьют»). Здесь требуется пояснение этой логики, поскольку именно в сложных отношениях с любовью кроется, на мой взгляд, одна из разгадок меланхолии. В каждом новом пациенте меня поражает страстное и не насыщаемое желание быть любимым. Это желание особо тем, что «так» любить, по представлениям пациентов, не может ни один человек на Земле. По сути, меланхолик испытывает жажду любви, но сам боится любить: ведь так любить не может ни один человек, значит, и он сам не может. Ибо то, что может быть любовью, огромно и непременно убьет своей громадой! Страх смерти сильнее любви. Меланхолик и хочет, и не хочет получить такую любовь; он хочет и не хочет научиться ей, потому что ему страшно и не у кого. Любое предлагаемое чувство не соответствует параметрам ожидаемого и воспринимается как отвержение («все не то»), потому что параметры ожидаемого («как именно») не известны. Тогда причудливо формируется и крепнет повышенный интерес к ничтожному миру и ничтожному себе: «почему так, и как такое могло случиться?» Отсюда – печаль, тоска. М: «Отвержение отвергнутого. Сама себя отвергла вслед за ними; чтобы больше не отвергали, отвергну ка я себя сама. Я плохая, а плохому – плохое». Отвержение себя является отвержением мира. Ему, как месту, где нет подлинной любви, выносится приговор, а к Богу, его породившему, испытываются амбивалентные чувства (и обида/непризнание Его, и взывание к Нему, и надежда на то, что Он будет так любить). Отказники в обычной любви, они в одиночестве ищут не только необычную, но гигантскую, вселенскую, божественную. М: «где Ты был до сих пор?!... пусть мне будет хуже, но я докажу, что вы (Ты) не правы;… обижаться нельзя, а то Бог обидится и любить не будет. Бога жалко. Бог любить любит». Знание о себе, что «любить не способны», приводит меланхоликов к размышлениям и переживаниям, демонстрирующим смешение гнева, сарказма, уныния, гордыни, мазохизма и аутоагрессии. М: «я принимаю решения по сценарию: когда я делаю хорошее, я как бы искупаю, чтобы потом позволить эгоистичность (заслуженную). Здесь место наказанию….Ничего не надо, ни во что не верю, оставьте меня все в покое. Желание так жить, потому что больно». Часто вслед за подобными мыслями и чувствами наступает черед сопоставлению себя с Богом или дьяволом. «В состоянии меланхолии сверхценные или навязчивые депрессивные идеи как бы переходят в разряд бредоподобных идей. Они подвергаются фантастической разработке (больной – виновник всех несчастий в мире, он будет обезглавлен дьяволом и т.д.)» (2,стр 720)
При депрессии, как правило, уничижительное отношение к себе строится как проекция отвергающего отношения конкретных людей или конкретной системы (за которой – опять же, люди): «некогда умевшие любить, они теперь не любят». Причины сводимы, как правило, к межличностному уровню взаимодействий (5) и морально-нравственным вопросам (во всяком случае, вначале). Обобщение происходит снизу-вверх (с личностного уровня – к обще-мировому): «он для меня – целый мир; он отвернулся от меня (покинул, отверг, умер) = от меня отвернулся весь мир = я недостойный, я виновен». В основе чувства вины – экстравертно-интернальная установка.
Причины меланхолии сводимы к этическим и вне-социальным проблемам и контактам. Обобщение происходит сверху-вниз (с обще-мирового уровня – к личностному): «мир в целом ничего хорошего в себе не содержит, все плохо; чего же ждать от этого человека? ведь он – часть мира; чего ждать от Бога, ведь он породил этот мир; и, тем более, чего можно ожидать от меня – самого ничтожного из людей?» В основе чувства вины – интравертно-экстернальная установка.
Если при депрессии человек переживает утрату порядка и красоты (в отношениях, мире и пр.), то при меланхолии человека впечатляют искажения и уродство (отношений, мира и пр.)* Если причины депрессии мы, не затрудняясь, обнаруживаем в
истории социальной личности, то причины меланхолии – в истории личности духовной, этической, а то, и мистической. При депрессии человек ожидает помощь от людей, при меланхолии даже на Бога слабая надежда; сама же тема «Бог и я» весьма значима. А, поскольку и «Бог» и «Я» видятся несостоятельными, то здесь наблюдается особый негативизм и стройная система деструктивно-ориентированных представлений и понятий. В случае же депрессии мы, скорее, отметим переживания человека по поводу разрушения стройной системы конструктивно-ориентированных представлений и понятий. Меланхолия, скорее, приведет к мизантропии, депрессия – к сокрушению. Если при депрессии мы почти всегда наблюдаем на переднем плане проблему чувств, то при меланхолии – проблему ума. Поясню: в фундаменте возникновения депрессии лежит проблема ума (невозможность обобщения травматического события из-за отсутствия видимого смысла); в то время как в основе меланхолии лежит проблема чувства (невозможность обобщения из-за малости объясняющего и примиряющего чувства, малодушия). Потому-то при депрессии душевные переживания характерно выражаются как ноющая, тянущая боль и тяжесть в груди (часто, наряду с другими заболеваниями). А при меланхолии очень сложно и хитро организованный сверх-контроль, пускает по кругу «страх-чувство вины-страх», маркерами которых становятся мигрень и нарушение обмена веществ. М: «конечно, как мне не бояться этого контроля! Это – зверь, это в голове»**.
У некоторых пациентов депрессия может перерасти в меланхолию, в то время, как меланхолия никогда не упрощается до уровня депрессии. При меланхолической депрессии могут наблюдаться отдельные признаки меланхолии, но это не есть меланхолия в чистом виде. При меланхолии пациент имеет более неблагоприятные перспективы попасть в шизофрению, чем при депрессии, тем более что здесь «имеют место тяжелейшие формы деперсонализационных расстройств и отчуждения воспринимаемой реальности: мира больше не существует, самого больного также больше нет, но поскольку он выглядит живым, он должен жить вечно (нигилистический бред)». (2, стр.722) Попасть в меланхолию есть большие шансы у психастеников, также постоянно ищущих необыкновенную любовь, колеблющихся в выборе между умом и чувством, и выбирающих, как правило, в качестве защиты, ум. Но у шизоидов эти шансы выше, поскольку у них «между» умом и ощущением находится очень слабо развитое чувство (что и является самой трудной частью их психотерапии – на столько скомпенсировать их мироощущение и мировосприятие, на сколько это возможно для допуска чувств).
И вновь вопрос: почему вместо такого, игнорируемого, явления, как меланхолия, внимание психиатрии полностью сосредоточено на «депрессии»? Может быть, действительно, типичной в наше время является проще организованная депрессия, а не сложная своими духовными противоречиями меланхолия? Тогда, вероятно, в очередной раз (как это случилось в первой четверти 20-го века, когда истерия стала уступать место шизофрении) мы становимся свидетелями изменения доминанты «души нашего времени», которую гораздо меньше теперь волнуют вечные вопросы, а все больше – вопросы «повышения качества жизни». Только это не означает, что меланхолия исчезла, но означает, что на нее не обращают внимания, поскольку общество в «таких» не особо-то и нуждается. Смею напомнить, что к «таким» относятся Бодлер, Верлен и многие другие великие люди, умеющие видеть обратную сторону Луны.
По моим представлениям, глубокие различия депрессии и меланхолии обусловлены, прежде всего, существенной разницей в образе смерти и отношении к ней. Ибо смерть, и в первом, и во втором случае – главный персонаж внутренних событий и переживаний, но представляющийся в разных одеждах. Так, в начале депрессии «смерть» всегда имеет субъективно-метафорический характер (т.е. расставание, утрата, непредвиденные и не запланированные изменения, к которым не готов и пр., воспринимаются как смерть (7, стр. 14). Собственно, ее внезапное появление в мире жизни, где ее как бы и не было, сообщает одиночество, чем и расстраивает настроение. На второй стадии она (смерть) приобретает объективные – внешне-наблюдаемые и фиксируемые черты: происходит выраженное снижение либидо и наступает состояние упадка, убивающее саму потенцию желания. «…Торможение угнетает любые формы инстинктивной деятельности; оно может быть выявлено объективно. Больной не хочет предпринимать каких бы то ни было усилий. Редукция импульса к движению и деятельности приводит к полной неподвижности. Никакие решения не могут быть приняты; никакие действия не могут быть начаты. Ассоциации затруднены. Больные почти ни о чем не думают; они жалуются на полное расстройство памяти, бессилие, отсутствие эмоций, внутреннюю пустоту. Упадок настроения проявляется у них в форме болезненного ощущения в груди и теле. Их тоска настолько глубока, что весь мир видится им в мрачных, серых, безрадостных тонах. Во всем они стремятся обнаружить только неблагоприятные, несчастливые моменты. Они обвиняют себя в совершенных некогда неблаговидных поступках (идея самообвинения, собственной греховности), в настоящем им ничто уже не светит (идеи самоуничижения), а будущее внушает только ужас» (720-721– курсив - мой).
Депрессия, как правило, охватывает чувствительного и ранимого человека, который вообще – «по жизни» – склонен расстраиваться в неблагоприятных для себя ситуациях. Но, в отличие от «расстройства» в простых случаях, в ситуации серьезной психотравмы настроение такого человека подвергается выраженной фрустрации, и организм (в том смысле, в котором этот термин употребляется в гештальт-терапии) не справляется. Наступает снижение либидо, и это становится «спусковым крючком» глубоких, душевных, процессов. (Хотя, безусловно, клиническая практика знает огромное количество случаев реактивной депрессии у людей с совершенно разными характерами). По сути, причиной депрессии становится внезапное озарение: бытие – это не только жизнь. В нем есть смерть. И она выражается в утрате любви.
Не то же самое мы наблюдаем при меланхолии. Человек, страдающий меланхолией, либо изначально появляется в «мир одиночества и смерти», либо, в результате страшного глубинного переворота, внезапно видит, что перед ним – «мир смерти, не жизни». Иными словами, страдающий меланхолией выделяет смерть, а не жизнь как основную фигуру Бытия. Поэтому его Бог – карающий, несправедливый и справедливый одновременно (тема наказания). Тоска, уныние и печаль – это состояния глубокого сущностного разочарования по поводу такого мироустройства, в котором нет той, необыкновенной, любви. Процессы деятельности протекают вяло, с насильственным побуждением себя. Витальные силы продуцируются с целью поддержания хоть какой-то жизни в теле, пока не наступит смерть (М: «принято, положено жить»). Но в целом в них нет необходимости. Поэтому они расходуются «на смерть», которая занимает важнейшее и наипочетнейшее место в размышлениях и рассуждениях. Здесь мы не встретим затрудненного ассоциативного процесса, напротив, – множественные связи и параллели, объясняющие, почему именно так устроен мир. Страдающий меланхолией не будет жаловаться «на полное расстройство памяти, бессилие, отсутствие эмоций, внутреннюю пустоту (Ясперс)», скорее, – на «вымотанность» (мутит). Его переживания очень богаты разочарованиями в мире, а память на «факты» очень крепка. Аутоагрессия развита сильнее, чем при депрессии. Поэтому при меланхолии пациентам свойственны высокий уровень и суицидальности (потенциальной опасности для себя), и летальности (способности и высокой вероятности покончить с собой – терминология по Шнейдману; см.8). Потому меланхолия так близка к шизофрении, но только близка, а не идентична. «При схизофрении мы имеем нарушение цельности личности, разорванность и непонятность мышления, неестественность и странность поведения, и эмоциональную тупость. В противовес этому у нашей больной единство личности сохранено полностью, она понятна и естественна с начала и до конца, притупления же чувств не только не наступило, а наоборот,— эмоциональная жизнь, сосредоточившись на одном чувстве тоски, сделалась необычайно интенсивной» (1, там же). Причина меланхолии (врожденная или приобретенная) в знании: бытие – это смерть. Она выражается в отсутствии любви. Очевидно: депрессия и меланхолия разворачиваются на разных уровнях: первая – на эмоционально-чувственном (телесном), вторая – на душевном.
…В средние века было принято считать меланхолию «баней дьявола», внутренней областью опасности, тем «местом» души, через которое дьявол может легко проникнуть вовнутрь. В первую очередь выделяли влияние Сатурна и связанной с ней «матерью демонов» – Лилит (9, стр.178). В переводе на наш современный психологический язык, при меланхолии доминируют угрожающие и пугающие деструктивные силы личностного бессознательного. В особых, достаточно часто возникающих, психических состояниях они связываются с аналогичным уровнем коллективного бессознательного (Черная Мать), поддерживающим в человеке влечение к смерти и стремление «заразить» этим состоянием других. «Меланхолик делает отчаянную попытку защититься от фобии, истерически отбрасывая ее на другого, то есть, пытаясь заразить другого смертоносным влечением к смерти, это и означает быть меланхоликом» (10. стр.12). Задержимся на миг на особом характере фобии: это – ужас поглощения. Страстно-ненасытно желая получить «ту самую» любовь, меланхолик изо дня в день создает и упрочивает фантастическую гигантскую структуру-образ «идеальной любви», от которой находится в гипнотической зависимости. Но, в связи с тем, что образ этот не живой, а виртуальный, дать (любовь) он не может. Поэтому его создатель поглощается им, и это вполне психо-физически ощущается как ужас поглощения. Не правда ли, вполне коррелирует с мифом о Кроносе и представлении о времени, повернутом вспять? Часто фобия сопровождается стигмой «пустоты, дырки в груди», смысл которой сводится к «прорве, не насыщаемой чувством».
Здесь следует отметить, что большинство меланхоликов (по моим исследованиям – до 60%) отмечены особым типом врожденного левшества* – психическим, и этот тип не всегда (лишь в 20-25% случаев) коррелирует с моторным или сенсорным. Иными словами, это – общее левшество, узнаваемое извне как чувствование и мышление в «стиле» правого полушария. Характерно, что такой тип асимметрии обусловливает способность к обобщению в «особом» состоянии сознания. Возможно, такое врожденное левшество в случае его декомпенсации личной историей (дефицит любви) как-то влияет на развитие меланхолии. Возможно, также, врожденная дисфункция желчевыводящих протоков или предрасположенность к ней, соответствует на физическом уровне особой, таинственной, врожденной «духовной дисфункции». Из-за первой невозможно полноценно перерабатывать пищу и усваивать ее полезный результат, вторая создает невозможность отделения «зерен от плевел», деструктивное обобщение: «бытие – это смерть». Безусловно, все это срабатывает лишь на материале личной истории, но между двумя дисфункциями, по моему представлению, существует не причинно-следственная, а конгруэнтная связь.
При депрессии деструкция-смерть вторгается извне (событие), подавляя волю и стремясь разрушить через резкое ухудшение настроения гораздо более упорядоченный, чем при меланхолии, уровень личностного бессознательного человека. Особые психические состояния возникают гораздо позже, когда от истощения волевых процессов и недостаточной деятельности лобно-височных структур мозга (особенно, слева) начинают доминировать подкорковые структуры мозга и «правый мозг» в целом, создающие условия для возникновения «особых состояний сознания». С присущим человеку правшеством или левшеством, по моим наблюдениям, это никак особенно и не связано. Но, следует подчеркнуть, что при сенсорном левшестве депрессия протекает острее, чем при моторном, и, в целом, при левшестве – глубже, чем при правшестве. Конечно, и здесь мы обнаруживаем в материале личной истории связь с недолюбленностью и уязвимостью воли.
В процессе исследования было обращено внимание на то, что соматические явления при меланхолии и при депрессии разнятся, и вряд ли их следует относить к
одному классу – «психосоматическим болезням». Мне бы хотелось подчеркнуть, что к такому классу заболеваний до сих пор относили лишь те, которые являются следствием
психологических причин личности. Меланхолия же сама по себе коренится не на уровне социальной личности, а на гораздо более глубоком уровне: либо в первичной телесности еще не рожденного ребенка, либо в душе. В ходе клинического анализа обнаружились также существенные нюансы, не позволяющие идентифицировать недуги даже на уровне состояния/настроения. Эти нюансы при меланхолии и депрессии различаются по отношению к бытию и его составляющим (жизни и смерти, их образам и смыслам) уже на уровнях эндогенный/психогенный. Также в случае меланхолии причины обобщения находятся на уровне мировосприятия, в случае депрессии – на уровне миро-представления*. Поэтому при меланхолии деформация и деструкция происходят на уровне миро-представления, а при депрессии – на уровне мировосприятия. Исходя из сказанного, считаю, что более адекватным было бы считать депрессию явлением психосоматическим и позиционировать ее как «расстройство настроения, приводящее к снижению либидо и состоянию упадка (снижение иммунитета, способствующее соматическим заболеваниям); в основе депрессии – психогенная деформация целостной картины бытия (появление метафорической смерти)». Меланхолию же я представляю себе как «душевный недуг и особое состояние телесности, характеризующееся соматическими стигмами; в основе меланхолии – врожденное или приобретенное нарушение целостной картины бытия (смерть-символ)». Мне представляется, что такие нюансы позволяют различать «психосоматику/стигму» и преломление темы смерти как основные критерии дифференциального диагноза: депрессия или меланхолия.
Если принять к вниманию приведенную выше клиническую картину, то становится очевидным, что психотерапия депрессии и меланхолии просто обязана быть разной. В первом случае мы помогаем пациенту справиться с темой смерти и вернуться к нормальному бытию (не только «жизни»), во втором – узнать, что, помимо смерти существует жизнь, и вместе они составляют бытие. Такая работа не может полноценно
проводиться только вербально. И, хоть вне вербального взаимодействия она просто неосуществима (особенно, в случае меланхолии), необходимо подключение телесной психотерапии, поскольку состояние переживается телесно. Ясно, что каждый специалист имеет излюбленный инструментарий, и, действительно, на определенных этапах работы могут быть задействованы техники из разных подходов телесной психотерапии – по ситуации. Однако, в связи с имеющими здесь место закономерностями, стоит придерживаться некоторых подходов и принципов. В частности, как мне видится по опыту, одним из наиболее адекватных подходов в работе и с депрессией, и с меланхолией является танатотерапия. Призванная налаживать контакт с процессами смерти и умирания (7), она располагает соответствующими концепцией, методом, техниками и феноменологией. Опыты, полученные на сессиях танатотерапии, способны очень серьезно способствовать изменению мироощущения и мировосприятия. По этой причине такие занятия могут пронизывать весь курс психотерапии, периодически уступая место другим техникам – по ситуации.
Что же до вербального взаимодействия, то ни в случае депрессии, ни, тем более, в случае меланхолии, невозможно заранее предвидеть, в каком концептуальном и практическом ключе оно будет разворачиваться. Однако, если психотерапевт взялся справляться с меланхолией, но его рабочая установка (или неподготовленность) диктует ему избегать беседы на философские или религиозные темы и провокации, то, скорее всего, его ждет очень трудное испытание: меланхолия царит в духовной (этической) сфере, и способствовать изменениям в мировоззрении, тем более, в миро-представлении, не вступая в эту сферу и не сталкивая мизантропический настрой пациента с гуманистическим мировоззрением терапевта, практически невозможно. Ясно одно: чем гибче и образованнее психотерапевт, тем свободнее он перемещается «между» психотерапевтическими и иными концепциями, проходя разными путями к цели терапии – способствовать тому, чтобы в телесности и душе восстановился баланс жизни, смерти и любви, что, по моему представлению, составляет основу гармоничного Бытия.
Список литературы:
1. Зиновьев П.М., Душевные болезни в картинах и образах
2. Ясперс К., Общая психопатология, М., Практика, 1997
3. Толковый словарь психиатрических терминов п/ Блейхер В. и Крук И.
4. Ганнушкин П.Б. Клиника психопатий, их статика, динамика, систематика. Гл. Циклоиды
5. Каплан Г.И., Сэддок Б.Дж., Клиническая психиатрия, М.Медицина, 1994
6. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка
7. Баскаков В., Танатотерапия: теоретические основы и практическое применение, ИОИ, М., 2007
8. Шнейдман Э., «Душа самоубийцы", М., Смысл, 2001
9. Махов А., Hostis antiquus: категории и образы средневекоой христианской демонологии, М.. Интрада, 2006
10. Ф.Дольто, Ж.-Д. Назьо. «Ребенок зеркала», PerSe, М., 2004
11. Н.Л.Павлов. Алтарь. Ступа. Храм, М., ОЛМА-ПРЕСС. 2001
В начале нового рабочего и учебного года
приглашаем всех кто: не успел, только собирается или желает продолжить... кто хочет пополнить силы, подвигаться, поиграть, испытать РАДОСТЬ, УДОВОЛЬСТВИЕ, СВОБОДУ от участия в телесных и духовных практиках, познакомиться с возможностями дальнейшего развития или сделать шаг в процессе решения личных проблем, открыть какой-то секрет, получить пищу для размышлений, сделать свой выбор…
А может быть - ВСЕ СРАЗУ!
Тело, индивидуальность, здоровье, движение, слово, мечты и желания, помощь в проблемах, жизненная сила, поиск себя – только часть вопросов, которые будут затронуты специалистами Института телесности человека и их друзьями - приглашенными мастерами самых интересных современных направлений в телесном и духовном развитии.
И будет место для всех и всего одновременно, и время, - чтобы увидеть и выбрать…
Направления фестиваля и ведущие мастер-классов:
*практики телесности;
*танатотерапия;
*биоэнергетика Лоуэна;
*остеопатия;
*любки;
*этнотерапия;
*актерские психотехники;
*лаборатория движения;
*интуитивный массаж;
*соматика;
*процессуальная терапия.
Газарова Елена: клинический психолог, аналитик, танатотерапевт. Директор Института телесности человека, заместитель директора Института танатотерапии.
Баскаков Владимир: психолог, танатотерапевт. Директор Института танатотерапии, Президент АТОП, член Европейской Ассоциации телесно-ориентированных психотерапевтов.
Корнеев Андрей: психолог, психотерапевт, тренер-супервизор Российской ассоциации телесно-ориентированной психотерапии (АТОП), член экспертного совета АТОП, член Европейской Ассоциации телесно-ориентированных психотерапевтов, старший преподаватель Международного Университета «Дубна».
Нестеров Роман: психолог, психотерапевт; член экспертного совета АТОП, член Европейской Ассоциации телесно-ориентированных психотерапевтов.
Иванов Петр: клинический психолог, танатотерапевт. Ассоциированный тренер Института танатотерапии.
Кунцевич Любовь: врач-остеопат, рефлексотерапевт, гомеопат, гирудотерапевт.
Сорокин Александр: психолог, транзактный аналитик, процессуальный психотерапевт.
Буняк Виктор: стажер Школы Любков.
Фейгин Михаил: доцент режиссерского факультета и факультета музыкального театра РАТО (ГИТИС).
Кучкарова Ризеда: психолог, перформер.
Шевченко Екатерина: практикующий массажист, телесноориентированный терапевт. Преподаватель цигун и восточных массажей (даосский, тайский, аюрведический, шиацу).
Власов Сергей: психолог, семейный психотерапевт, танатотерапевт.
Внимание! На фестивале будут работать наши психологи, к которым вы сможете обратиться за бесплатными консультациями.
Регистрация участников: с 10:30 до 11:00.
Время работы фестиваля: 11-21 ч.
Адрес: Москва, Холодильный переулок, д.7 (м.Тульская, 1-й вагон из центра, на улице – в обратном направлении к часовне + 50 м.вперед)
Стоимость участия: 400 р.
Рекомендуем иметь с собой свободную одежду и коврик для занятий.
+7(495)724-78-04
+7(903)724-78-04
www.telesnost.com